Вскорѣ гость уѣхалъ, и когда братъ Джонъ вышелъ проводить его, вѣроятно, для того, чтобъ прочесть ему религіозное увѣщаніе, старикъ Генри поспѣшилъ увѣдомить мистера Стаунтона, что это ихъ жилецъ въ домѣ кузена Уилльяма. Зовутъ его сэръ Джошуа Цаггстэффъ; онъ былъ большой безбожникъ; братъ Джонъ обратилъ его. Теперь онъ читаетъ трактаты, ходитъ по воскресеньямъ въ капеллу. Красно умѣлъ говорить, но братъ Джонъ успѣлъ смягчить его затвердѣлое сердце. Заставилъ его стоять на колѣняхъ вотъ здѣсь, на этомъ полу, цѣлые два часа; боролся съ нимъ до-тѣхъ-поръ, пока не вышло изъ этого добро. А теперь, прибавилъ онъ: -- онъ такъ уважаетъ брата Джона.
Хотя мистеръ Стаунтонъ самъ имѣлъ сердце такое простодушное, какъ ребёнокъ, онъ не могъ, однако, не почувствовать смутнаго подозрѣнія, что это чудесное обращеніе было или насмѣшкой со стороны такого образованнаго и свѣтскаго человѣка, издѣвавшагося надъ легковѣріемъ и безвиннымъ тщеславіемъ престарѣлыхъ братьевъ, или что оно составляло часть какого-нибудь зловѣщаго умысла, цѣль котораго прикрывалась этимъ священнымъ предлогомъ. Какъ мало ни былъ знакомъ мистеръ Стаунтонъ съ коварствомъ свѣта, онъ такъ много видалъ людей, что не могъ не чувствовать невѣроятность предположенія, что такой человѣкъ, какъ сэръ Джошуа Цаггстэффъ, сдѣлался изъ невѣрующаго религіознымъ, вслѣдствіе увѣщаній благочестиваго, восторженнаго, но вовсе-неспособнаго къ логическимъ доказательствамъ Джона. Притомъ въ выраженіи лица этого сэра Джошуа было что-то жосткое, въ глазахъ что-то странное, какъ-будто безжалостное, на губахъ какая-то злая и презрительная усмѣшка, что совсѣмъ не нравилось мистеру Стаунтону и не показывало того благодѣтельнаго дѣйствія, которое истинное христіанство производитъ на своихъ усердныхъ послѣдователей.
Сэръ Джошуа былъ еще раза два во время краткаго пребыванія мистера Стаунтона у его родственниковъ; и при дальнѣйшемъ знакомствѣ мистеру Стаунтону онъ понравился еще менѣе, нежели въ первый разъ. Его обращеніе съ старикомъ Джономъ было слишкомъ изученно-почтительно для того, чтобъ быть искреннимъ. Онъ дѣлалъ видъ будто съ уваженіемъ смотритъ на всѣ странности старика и чрезъ это пріобрѣлъ расположеніе честнаго Генри. Мистеръ Стаунтонъ примѣтилъ также, что между-тѣмъ, какъ сэръ Джошуа говорилъ естественно и бѣгло о всѣхъ другихъ предметахъ, его языкъ въ предметахъ религіозныхъ былъ принужденный до крайности и отзывался еще сильнѣе, нежели языкъ двухъ стариковъ, общими мѣстами.
Баронетъ, очевидно, игралъ роль -- но для какой цѣли? а какую-нибудь дѣлъ онъ долженъ былъ имѣть, чтобъ такимъ-образомъ унижаться до лицемѣрія съ простодушными братьями. Боясь самъ не зная чего, подозрѣвая самъ не зная что, мистеръ Стаунтонъ простился съ своими благочестивыми родственниками.
ГЛАВА IV.
Старикъ Джонъ уже не имѣетъ болѣе искушеній; трубка, скрипка и рыболовные сапоги забыты.
Время проходило въ жилищѣ двухъ братьевъ какъ проходитъ вездѣ, производя перемѣны, кладя мягкую руку на головы престарѣлыхъ братьевъ, убѣляя ихъ для жатвы безсмертія, и хотя не уничтожая ихъ способности, однако, понемногу удаляя ихъ отъ свѣта, въ которомъ они уже не были способны играть дѣятельную роль. Пегги, ключница, страдавшая ревматизмомъ, умерла и, по рекомендаціи сэра Джошуа Цаггстэффа, женщина еще довольно-молодая, съ остатками красоты, но степенной наружности и благочестивая, заняла ея мѣсто. Новая ключница была вдова и имѣла одного сына, который въ то время жилъ у ея сестры въ-отдаленномъ графствѣ. Мужъ ея былъ писарь стряпчаго въ сосѣднемъ городѣ, выказывалъ благочестіе, но занимался вовсе не благочестивыми дѣлами.
Оба старика однако болѣе всего глядѣли на наружные знаки. Они не имѣли способовъ удостовѣриться въ справедливости или несправедливости, и даже не подозрѣвали, чтобъ кто-нибудь могъ выдавать себя тѣмъ, чѣмъ онъ не былъ на самомъ дѣлѣ. Мистрисъ Гордонъ (это была она) имѣла для нихъ двойную рекомендацію: она была женою человѣка, служившаго у мистера Микинса, который принималъ только "благочестивыхъ" писарей и за нея ручался истинный и вѣрный служитель христіанства сэръ Джошуа Цаггстэффъ.
Старики скоро были восхищены своимъ новымъ пріобрѣтеніемъ! Спокойное, благородное обращеніе мистрисъ Гордонъ составляло сильный контрастъ съ грубостью бѣдной старой Пегги. Мистрисъ Гордонъ примѣнилась къ привычкамъ стариковъ и доставляла имъ множество безсознательныхъ удовольствій. Она акуратно ходила въ капеллу, была примѣрной хозяйкой, практической экономкой и отличной сидѣлкой. Это послѣднее качество скоро пришлось испытать Джону. Жизнь его много лѣтъ сряду была настоящей горячкой сильныхъ душевныхъ ощущеній, но теперь онъ слегъ отъ медлительной лихорадки. Приближеніе ея было постепенно и незамѣтно до-тѣхъ-поръ, пока она дошла до такой степени, что не было никакой надежды на выздоровленіе, по мнѣнію доктора.
Джона по приказанію доктора положили въ другую комнату, гдѣ не было ни скрипки, ни трубки, ни рыболовныхъ сапоговъ. Это очень его безпокоило, такъ-какъ теперь не было особенной комнаты для проповѣдниковъ, которые по очереди пріѣзжали въ эти окрестности. Они увѣрили его, однако, что очень-хорошо могутъ спать въ присутствіи "искушеній", и это увѣреніе нѣсколько успокоило его, хотя несовсѣмъ.