Полночный воръ совершаетъ свое злодѣяніе, поджигатель подноситъ зажженный факелъ, разбойникъ сидитъ въ засадѣ, сильный притѣсняетъ слабаго, убійца вонзаетъ ножъ въ свою жертву -- и не одна звѣзда не померкнетъ, никакое зловѣщее знаменіе не нарушитъ спокойнаго величія ночи, никакой громовой голосъ не возвѣститъ міру о свершившемся злодѣяніи, и молнія, разрѣзавъ тучи, не поразитъ преступныхъ. Но какъ несомнѣнно сдѣланное злодѣйство, такъ несомнѣнно и послѣдующее за нимъ наказаніе, какъ несомнѣнно, что рука злодѣя запятнана кровью или неправымъ дѣломъ, такъ несомнѣнно и то, что пятно это очистится огнемъ.
Какъ въ мірѣ вещественномъ всемогущій Творецъ положилъ вѣчные естественные законы, преступить которыхъ нельзя безнаказанно, такъ и въ мірѣ духовномъ онъ постановилъ, что всякое несоблюденіе какого-либо нравственнаго закона влечетъ за собою справедливое возмездіе, обрушающееся на голову грѣшника. Дѣйствіе, совершенное здѣсь, записывается въ скрижаляхъ вѣчности. Итакъ, кто идетъ стезею преступленіи, вскорѣ убѣждается, что онъ игралъ на страшномъ органѣ судебъ, клавиши котораго безмолвно подымаются и опускаются въ этомъ мірѣ, между-тѣмъ, какъ издаваемые имъ звука вѣчно гремятъ и перекатываются въ иномъ, будущемъ мірѣ.
Убійца всегда преслѣдуется призраками. Куда бы онъ ни пошелъ, за нимъ слѣдуетъ тѣнь убитаго; онъ не можетъ увернуться отъ нея; онъ не можетъ оттолкнуть ее отъ себя; она идетъ съ нимъ по шумнымъ улицамъ, когда толпа суетится и экипажи мчатся мимо; самыя глухія тропинки недовольно-глухи для нея; уличные крики не могутъ заглушить ея голоса; ни привѣтствіе друга, ни улыбка жены, ни лепетъ ребенка не смягчатъ ея грознаго взгляда, ея сдвинутыхъ бровей; она присутствуетъ при его скучномъ обѣдѣ и сопровождаетъ его на многолюдномъ балѣ. Блестящіе глаза, алыя губки, играющіе алмазы не имѣютъ для нея прелести, а томительные часы болѣзни не находятъ участія въ ея безпокойномъ нравѣ. Днемъ и ночью она неотлучно при немъ. Сокровища не могутъ подкупить ея; бѣдность не можетъ задушить ее въ своихъ рубищахъ.
Убитый не есть единственная жертва убійства; убійца еще болѣе жертва его. Преступникъ всегда болѣе страдаетъ, чѣмъ человѣкъ, имъ пораженный; ибо, если ему и удастся скрыть свое преступленіе отъ свѣта, то отъ себя онъ скрыть не можетъ. Хотя бы даже онъ успѣлъ заглушить его голосъ въ шумѣ и увеселеніяхъ, и предался бы забвенію въ объятьяхъ разврата, то и тогда оно тѣмъ не менѣе существуетъ и, рано или поздно, предстанетъ предъ нимъ и потребуетъ отвѣта. Даже, еслибъ человѣкъ закрылъ глаза и старался бы заглушить въ себѣ всякое чувство до послѣдней крайности, то и тогда придетъ минута, когда оно отдернетъ завѣсу его смертнаго ложа и грозно взглянетъ ему въ лицо; а этотъ взглядъ будетъ тѣмъ ужаснѣе, что онъ будетъ чуждъ и новъ. А когда это ложе будетъ покинуто, когда личины ужъ не помогутъ и человѣкъ будетъ видѣнъ "не яко зерцаломъ въ гаданіи" -- что тогда? Тогда мракъ и скорбь невыразимы; тогда громъ полузабытаго преступленія, страшныя, вѣчно-звучащія слова приговора; тогда жилище, гдѣ ихъ червь не умираетъ и огонь не угасаетъ, гдѣ плачъ и скрежетъ зубовъ.
ГЛАВА VIII.
Докторъ Геро, будучи въ критическомъ настроеніи, даетъ Альфреду совѣтъ, которому этотъ послѣдній могъ бы не безъ пользы послѣдовать.
-- Ну, мой милый, сказалъ докторъ Геро: -- какъ а радъ тебя видѣть, и докторъ вскочилъ изъ изъ-за стола, заваленнаго фоліантами и протянулъ къ Альфреду обѣ руки.
-- Какъ ты видишь, я ужасно занятъ надъ своимъ огромнымъ трудомъ: "О человѣческихъ вѣрованіяхъ". Я теперь разсматриваю первоначальную исторію астрологіи и первыхъ астрологовъ. Эта наука имѣетъ притязаніе на изрядную древность. Если вѣрить сказаніямъ, то Адамъ былъ первый астрологъ, а сынъ его Сиѳъ, чтобъ не пропали предсказанія отца, начерталъ его астрологическія и философскія свѣдѣнія на двухъ столбахъ, кирпичномъ и каменномъ; ибо, хотя онъ и зналъ, что міръ будетъ истребленъ, но не зналъ чѣмъ, водою или огнемъ. Олавъ Борихій весьма-дѣльно замѣчаетъ: "Что было начертано на этихъ столбахъ сиѳовыхъ? Небесная наука, если вѣрить Іосифу; пророчество объ истребленіи допотопнаго міра, согласно Берозу; любопытныя свѣдѣнія и нѣкоторыя чары, если положимся на Серена; семь свободныхъ искусствъ, если допустимъ свидѣтельство Петра Коместора" По Іосифу, этотъ каменный столбъ существовалъ еще въ его время въ землѣ Сирдіаковъ, а Манеѳонъ положительно утверждаетъ, что видитъ его самъ. Ну, мое изслѣдованіе не столько касается содержанія этой надписи, сколько ея автора. Это весьма-любопытное изслѣдованіе и, притомъ, объятое непроницаемымъ мракомъ.
-- Это не подлежитъ сомнѣнію, замѣтилъ Альфредъ.
-- По мнѣнію многихъ писателей, какъ я уже говорилъ", эта надпись принадлежитъ Сиѳу, сыну Адамову. Манеѳонъ приписываетъ ее Ѳоѳу, а другіе писатели Гермесу Трисмегисту. Самые замѣчательные изъ раннихъ астрологовъ были, безъ-сомнѣнія, Непеско и Петозирисъ; они оба превозносятся Фирмикомъ, Матерномъ и Манеѳономъ. По Фабрицію, они заимствовали свои свѣдѣнія отъ Эскулапа, о которомъ мало извѣстно, и Анубиса, который былъ однимъ изъ древнѣйшихъ поэтовъ, если вѣрить Салмазію. Эти послѣдніе относятся къ такой глубокой древности, что Фирмикъ утверждаетъ, что они были учениками самого Гермеса. Теперь всѣми признано, что первый Ѳоѳъ -- а ихъ было трое -- и Гермесъ Трисмегистъ -- одна и та же личность. По мнѣнію Яблонскаго, Ѳоѳъ значитъ столбъ, а І'алленъ говоритъ, что каждое важное открытіе или изобрѣтеніе, утвержденное учетами, записывалось на столбахъ въ какомъ-либо священномъ мѣстѣ, не безъ имени автора. Такимъ-образомъ втройнѣ великій Гермесъ Триѳмегистъ легко объясняется, и чудеса, приписываемыя Ѳоѳу, въ-сущности, вовсе не открытія или изображенія одного человѣка, какъ довольно-глупо предполагаютъ составители "Всеобщей біографіи"; но достояніе цѣлыхъ вѣковъ и эпохъ. Ясно, что три Ѳоѳа должны означать три отдѣльныя эры; но какія?-- вотъ вопросъ, требующій разрѣшенія, и притомъ такой, который не можетъ быть разрѣшенъ безъ громадныхъ трудовъ и изслѣдованій. Правда, какой-то остроумный писатель предполагаетъ, что три эпохи, означаемыя тремя Ѳоѳами, суть, вопервыхъ, періодъ допотопный -- колыбель человѣческихъ знаній; вовторыхъ, періодъ, когда науки начали изучаться съ успѣхомъ и когда іероглифы были переведены на языкъ жрецовъ, и втретьихъ, когда египтяне полагали, что довели искусства и науки до высшей степени совершенства; къ этому періоду собственно относится названіе Трисмегиста, втройнѣ великаго. Что жъ касается меня, то я полагаю, что эти три Ѳоѳа относятся къ тремъ родамъ письменъ: первый означаетъ періодъ іероглифическій, второй -- іеротическій, а третій -- демотическій, впослѣдствіи извѣстный подъ именемъ коптскаго. Я еще не совсѣмъ въ этомъ убѣдился, но не оставлю этого пункта, не справившись хорошенько въ истолкователяхъ египетскихъ древностей. Я начну съ Цорга, Бартелеми, де-Саси и Акерблата, а тамъ перейду къ Юнгу, де-Солею, Амперу, Шампольйону, Россолини и Линсіусу. И, такимъ образомъ и не только разрѣшу вопросъ, въ которомъ я еще не увѣренъ, но получу вѣрный, общій взглядъ на исторію толкованій египетскихъ древностей.