"Любезный Стаунтонъ, я слышу, что ты ужь кончилъ свой школьный курсивъ и собираешься домой; слышалъ я также о твоей неутомимой дѣятельности и успѣхахъ; я увѣренъ, что ты въ десять разъ ученѣе меня, несмотря на то, что я старѣе тебя четырьмя годами, и черезъ три мѣсяца послѣ твоего выхода изъ школы окончу курсъ въ коллегіи. Говорятъ, ты собираешься къ намъ, въ Оксфордъ, ты, навѣрно, и здѣсь отличишься, и я не удивлюсь, если въ скоромъ времени ты сдѣлаешься однимъ изъ первыхъ оппонентовъ. Что касается меня, то я ужасный невѣжда: ничего въ этомъ не смыслю.
"Но, Альфи, мнѣ хочется поговорить съ Мэри Понтефрактъ. Вѣдь ты былъ въ короткихъ отношеніяхъ съ нею и любилъ о ней говорить. Не влюбленъ ли ты въ нее? Я увѣренъ, ты простишь мнѣ этотъ нескромный вопросъ, когда узнаешь, что отъ твоего отвѣта зависитъ мое счастье. Можетъ-быть, и это не совсѣмъ справедливо, потому-что я ей еще не говорилъ и не скажу ни слова о моей любви прежде, чѣмъ буду увѣренъ, что могу это сдѣлать, не повредивъ тебѣ. Ты, правда, моложе ея и еще слишкомъ молодъ, чтобъ и думать о женитьбѣ, но все же возможно, чтобъ твоя страсть остановилась даней. Если такъ, то я пропавшій человѣкъ! Я скромно окончу свой курсъ, возвращусь домой и останусь доживать свой вѣкъ разочарованнымъ холостякомъ. Пиши поскорѣй. Вѣчно тебѣ преданный".
"Джорджъ Кавендишъ".
Получивъ это посланіе, заключавшее въ себѣ вышеупомянутое отчаянное рѣшеніе, Альфредъ тотчасъ же принялся писать отвѣтъ.
"Любезный Кавендишъ, благодарю тебя, старина, за твое лестное обо мнѣ мнѣніе и постараюсь оправдать его на дѣлѣ. Я дѣйствительно работаю день и ночь, и все же едва могу назвать это работою -- такъ оно меня забавляетъ.
"Что же касается миленькой Мэри Понтефракъ, то успокойся на этотъ счетъ. Конечно, я ее очень люблю и всегда буду любить, потому-что ее нельзя знать, не чувствовавъ къ ней влеченія. Я думаю, она ужь успѣла меня забыть: вѣдь, мы не видались почти два года. Я съ-тѣхъ-поръ былъ уже три раза влюбленъ; послѣдній разъ въ бѣдную интересную даму, которую я встрѣчалъ каждое воскресенье въ церкви. Наведя справки о ней, я узналъ, что, во-первыхъ, ей сорокъ лѣтъ, во-вторыхъ, что она уже замужемъ и, наконецъ, въ-третьихъ, что у ней дочь старѣе меня. Этого, кажется, было достаточно, чтобъ отучить меня отъ романическихъ затѣй. И все же я не скрою, что частенько бываю въ Лабурнум-Вью, болтаю съ маленькою Есфирью Дальцель, и толкую объ исторіи и политикѣ съ ея отцомъ, капитаномъ, который меня очень жалуетъ. Но мнѣ не до любви теперь: я намѣренъ сдѣлаться писателемъ, Кавендишъ; а когда человѣкъ возьмется за это дѣло, то, повѣрь мнѣ, не имѣетъ минутки свободной. Я, право, не могу себѣ представить, что Есфирь скажетъ, когда увидитъ мое великое твореніе -- надѣюсь, что оно не будетъ такъ безконечно, какъ сочиненіе доктора Геро, лежащее въ гостиной на столѣ.
"А тебѣ бы я посовѣтовалъ немедленно объясниться съ Мэри. Она, конечно, приметъ твое предложеніе; она не устоитъ противъ него. Всякая дѣвочка, вдвое глупѣе ея, будетъ знать тебѣ цѣну. Я увѣренъ, что если кто-нибудь заслужилъ имѣть хорошую жену, такъ это старый Кавендишъ; и если какая-нибудь дѣвушка достойна имѣть такого хорошаго мужа, какъ ты, такъ это милая, веселая, добрая Мэри Понтефрактъ.
"Желаю тебѣ успѣха, старина, пожалуйста, поскорѣй увѣдомь меня о твоемъ счастіи. Вѣчно тебѣ преданный.
"А. Стаунтонъ".
"PS. Мы вѣрно часто будемъ видѣться, когда ты пріѣдешь къ намъ, на сѣверъ".