Альфредъ уже нѣсколько мѣсяцевъ былъ дома, часто встрѣчался съ своимъ другомъ Кавендишемъ, и не безъ удовольствія узналъ, что Мэри и Джорджъ были сосватаны. Отецъ его уже покинулъ службу, выѣхалъ изъ стараго дома, въ которомъ онъ родился, и поселился мили за двѣ, въ деревнѣ, въ Фэр-Котеджѣ. Это приблизило его къ Гутон-гаузу, старинному мѣстопребыванію семейства его друга, сдѣлавшагося, по смерти брюзгливаго старичка, его батюшки, владѣтелемъ замка. Рѣка Крэкъ, истокъ Конистонскаго Озера, протекала въ двухстахъ шагахъ отъ Фэр-Котеджа, а самое озеро отстояло на какія-нибудь три мили.
-- Ну, докторъ, сказалъ Альфредъ, котораго мы оставили за овальнымъ столомъ противъ ученаго доктора въ библіотекѣ послѣдняго:-- ну, докторъ, какъ вы находите мою статейку, которую я третьяго-дня занесъ къ вамъ?
Глаза доктора засверкали отъ удовольствія.
-- Мой милый, сказалъ онъ:-- я не скажу тебѣ всего, что думаю, скажу только, что она подаетъ большія надежды. Она можетъ быть слишкомъ-восторжена, изображенія слишкомъ напыщены, впрочемъ, кромѣ-того, я не нашелъ ничего, чѣмъ бы можно было упрекнуть тебя. Ты явно взялъ за образецъ замѣчательнаго писателя, одного изъ величайшихъ умовъ взлелѣянныхъ и выведенныхъ въ свѣтъ девятнадцатымъ столѣтіемъ: ты догадываешься, что я говорю о профессорѣ Вильсонѣ. Но не подумай, что я хочу остановить твои восторженные порывы -- нѣтъ, я далекъ отъ этой мысли, но все же нахожу, что самъ безсмертный Кристофоръ ошибается, когда, забывъ свою клюку, стремительно несется чрезъ степи, горные хребты и ущелья. Его описанія страстны и величественны, но его послѣдователи переняли у него только его восторженность и совершенно не умѣютъ подражать тѣмъ вѣрнымъ и тонкимъ чертамъ, которыми онъ изображаетъ мирную жизнь. Они всѣ огонь и страсть, и языкъ страстей, часто величественный, еще чаще выходитъ у нихъ пустъ и напыщенъ.
"Ты знаешь, что существуютъ, по-крайней-мѣрѣ, три рода описанія. Первый предоставляетъ каждому предмету изображенія его относительную важность въ картинѣ, оставляя въ сторонѣ чувства, возбуждаемыя имъ въ зрителѣ. Этотъ родъ описанія преимущественно былъ принятъ Вальтеромъ-Скотомъ. Второй способъ состоитъ въ умѣніи выбрать изо всей картины такіе предметы, которые производятъ сильнѣйшее впечатлѣніе на зрителя, и въ искусствѣ изобразить ихъ въ такомъ свѣтѣ, въ какомъ они представляются его воображенію. Этому роду описанія слѣдовалъ Вордсвортъ -- въ поэзіи, и множество знаменитыхъ писателей -- въ прозѣ. Наконецъ, третій способъ состоитъ въ томъ, чтобъ черпать изображенія исключительно изъ впечатлѣній зрителя и, слѣдовательно, представлять ихъ не такими, какими они находятся въ дѣйствительности, по какими они являются воображенію, воспаленному сильными страстями. Этотъ родъ описанія свойственъ Шекспиру и всѣмъ великимъ драматургамъ.
"Первый родъ есть не что иное, какъ простое, вѣрное описаніе внѣшней природы, безъ прикрасъ воображенія, и лишенное всякой нравственной цѣли, но нелишенное той поэзіи, которою запечатлѣна всякая картина природы. Подобное описаніе положительно-вѣрно. Оно можетъ быть прекрасно, но это только прелесть красокъ, формъ, размѣровъ; это холодная красота мертваго дитяти, лишенная жизни и всѣхъ ея прелестей. Второй родъ только поэтически-вѣренъ, вѣренъ той дивной и неуловимой связи между міромъ внѣшнимъ и міромъ духовномъ, понять которую доступно только вдохновенному Поэту. Въ описаніяхъ подобнаго рода весь паѳосъ, всѣ чувства, волнующія зрителя, изливаются на картину. Такое изображеніе, будь оно въ поэзіи, въ прозѣ или въ живописи, требуетъ высочайшей художественной отдѣлки. Здѣсь задача состоитъ въ томъ, чтобъ уравновѣсить, если такъ можно выразиться, двѣ силы: человѣческую, субъективную съ природною, объективною, и уравновѣсить ихъ такъ, чтобъ онѣ слились въ одну. Такова красота картинѣ Рафаэля: въ нихъ главный предметъ имѣетъ какую-то неизъяснимую связь съ внѣшнею обстановкою; самыя складки одежды, кажется, сочувствуютъ душевной тревогѣ, возвышенному порыву или тихой, глубокой сосредоточенности, сообщенной лицамъ рукою художника. Третій родъ описанія драматически-вѣренъ, вѣренъ, когда, въ порывѣ бѣшеныхъ страстей и неукротимыхъ стремленій, всѣ образы сглаживаются, когда человѣкъ -- все, а природа -- ничто; когда только воображеніе кидаетъ слабый свѣтъ на окружающіе предметы; когда вся картина представляется только призракомъ, тѣнью чего-то ужаснаго, полемъ страшной борьбы, театромъ громадныхъ страстей, храмомъ восторженнаго поклоненія, гдѣ остаются незамѣченными тѣ предметы, которые не мчатся въ вакхической пляскѣ, въ вихрѣ образовъ, составляющемъ языкъ страстей. Первый родъ описанія простой, второй -- поэтическій, третій -- драматическій. Качества, необходимыя для перваго рода описанія: даръ наблюдательности, вѣрность описаній и умѣніе передавать словами, или изображать на полотнѣ вѣрное представленіе видѣннаго; для втораго рода нужны уже болѣе возвышенныя качества: впечатлительная природа, утонченная чувствительность, точное понятіе о взаимномъ соотношеніи матеріи и духа и умѣніе озарить всѣ частности картины тѣмъ нравственнымъ свѣтомъ, который долженъ истекать изъ цѣлаго. Качества, необходимыя для третьяго рода описанія, не менѣе высоки: здѣсь самыя пылкія страсти должны быть изображены въ сильныхъ образахъ, а природа должна бить употреблена только какъ громадный складъ, доставляющій матеріалы для этихъ образовъ."
Здѣсь докторъ остановился, чтобъ перевести духъ. Альфредъ смотрѣлъ на него съ смѣшаннымъ чувствомъ благоговѣнія и удивленія, удовольствія и состраданія.
Но эта остановка была непродолжительна и критикъ тотчасъ и принялся примѣнять свои общія правила къ дѣлу.
-- Ну, твои описанія, продолжалъ онъ:-- какъ и описанія тѣхъ писателей, о которыхъ я упомянулъ, почти всѣ принадлежатъ къ послѣднему роду, и въ этомъ, по моему мнѣнію, и заключается ошибка противъ искусства. Это невѣрныя изображеніи картинъ природы, какъ онѣ бываютъ въ дѣйствительности; это скорѣе представленіе дикихъ страстей и ощущеній, раздирающихъ сердце зрителя. Предъ нами живое изображеніе самыхъ пылкихъ страстей, хотя мы не видимъ уважительной причины, объясняющей эту страсть. Мы не имѣемъ предъ собою изображенія какого-либо вида, каковъ онъ въ дѣйствительности, или какимъ онъ представляется простому зрителю -- нѣтъ, мы видимъ всѣ его черти изуродованными, такими, какими онѣ могутъ показаться только человѣку, находящемуся подъ вліяніемъ какой-нибудь страсти и смотрящему на все черезъ призму своего воображенія. Красота и сила изображенія состоитъ или въ его точности, какъ въ представленіи какого-либо внѣшняго предмета, или въ той вѣрности, съ которою оно передаетъ какую-нибудь черту характера, или обнаруживаетъ состояніе духа зрителя. Оно должно имѣть или простую графическую или драматическую цѣну. Языкъ, естественный и приличный въ устахъ безумной Офеліи, преслѣдуемыхъ призраками Макбета, Лира, Гамлета или Отелло, и образы, которые принимаютъ въ ихъ глазахъ, подъ вліяніемъ волнующей ихъ страсти, окружающіе предметы, были бы неприличны и неумѣстны въ устахъ человѣка, недвижимаго никакою страстью. Мы имѣемъ здѣсь драматическіе эффекты, безъ драматическихъ положеній и обстановки, языкъ самой пламенной страсти, нимало не будучи къ нему приготовлены.
-- Я понимаю цѣль вашихъ замѣчаній и сознаю справедливость вашей критики, сказалъ Альфредъ:-- но я полагаю, прибавилъ онъ:-- что языкъ страстей совсѣмъ умѣстенъ въ сновидѣніяхъ.