Да благословит Вас Бог, любезный князь мой, и да вознаградит долгими годами безмятежной старости, озаренной сознанием честно исполненного долга.

Пребываю к Вам неизменно преданный и благодарный император и король

Вильгельм II R."

"Как глава армии, я не могу отпустить Вас, не вспомнив с благодарностью Вашей долголетней деятельности в интересах моего дома, на благо и величие нашего отечества -- Ваших незабвенных услуг, оказанных моей армии. С дальновидной предусмотрительностью и железной твердостью помогли Вы моему в Бозе почившему деду в тяжелое время провести реорганизацию наших вооруженных сил. Вы проложили, с Божьей помощью, дорогу, которая поведет армию от одной победы к другой. В великую войну Вы с богатырской смелостью исполнили свой долг солдата и с тех пор всегда были готовы неустанной заботой и самопожертвованием вступиться за дело охраны унаследованной от отцов наших боевой мощи, дабы создать опору благодеяниям мира.

Я знаю, что выражу общее желание мое и армии моей, если человека, совершившего столь великое, наделю высшими военными чинами. Поэтому назначаю Вас генерал-полковником кавалерии с правами генерал-фельдмаршала и уповаю на Бога, что Вы многие годы еще будете носить это почетное звание.

Вильгельм"

С того времени ко мне не обращались уже больше за советами, ни прямо, ни через посредников; наоборот, моим преемникам, кажется, было запрещено разговаривать со мной о политике. У меня было такое впечатление, что все чиновники и офицеры, которые держатся за свои места, должны были бойкотировать меня не только в области деловых, но и социальных отношений. Этот бойкот своеобразно проявился в дипломатических указах моего преемника по поводу дискредитирования за границей личности его предшественника.

Благодарность свою за мое производство в высший военный чин я выразил в следующем письме:

"Почтительно благодарю Ваше Величество за милостивые слова, коими Ваше Величество сопроводили мою отставку. Я счастлив, что Ваше Величество удостоили меня своим портретом, который послужит мне и семье моей почетным напоминанием о тех временах, когда Ваше Величество разрешали мне посвящать свои силы службе монарху. Ваше Величество одновременно милостиво возвели меня в достоинство герцога Лауэнбургского. Я позволил себе устно изложить тайному советнику фон Луканусу причины, по которым я просил Ваше Величество не опубликовывать этой высочайшей милости. Исполнение этой моей просьбы было невозможно, так как официальное сообщение появилось в "Правительственном указателе" в то время, когда я высказывал свои на этот счет сомнения. Осмеливаюсь, однако, просить Ваше Величество о милостивом дозволении мне и впредь именоваться моим прежним именем и титулом. За столь высокую военную награду прошу разрешения всеподданнейше повергнуть к стопам Вашего Величества свою почтительную благодарность, как только позволит мне мое здоровье".

21 марта в 10 часов утра, когда сын мой был на вокзале для встречи принца Уэльского, Его Величество сказал ему: "Вы неверно поняли Шувалова в Вашем вчерашнем письме; он только что был у меня; сегодня вечером он посетит Вас и выяснит дело". Мой сын ответил, что он не может вести переговоров с Шуваловым, так как намерен просить об отставке. Его Величество не хотел об этом даже слышать: он "всячески облегчит положение моему сыну и днем или вечером подробно переговорит с ним; но остаться он должен". Шувалов действительно посетил моего сына, но отказался сделать сообщение, так как его инструкции относились к моему сыну и ко мне, а не к нашим преемникам. Что касается утренней аудиенции у Его Величества, то он рассказал следующее: в час ночи его разбудил жандарм и передал краткую записку флигель-адъютанта к 8 3/4 ч явиться к императору. Он очень взволновался, предположив, что случилось что-нибудь с царем. Император беседовал во время аудиенции о политике, был очень любезен и заявил, что будет продолжать прежнюю политику, о чем он, Шувалов, сообщил в Петербург.