Сценическая драма, представляя простой народъ съ тѣми же нѣжными чувствами, съ тѣмъ же возвышеннымъ и благороднымъ образомъ мыслей, какими блистали герои высшихъ сферъ, вообще имѣющимъ одинаковыя со всѣми права на нравственную жизнь сердца, тѣмъ самымъ отучала грубое общество отъ взгляда на него, какъ на какую-то особенную низшую породу людей, осужденную самою природою на то жалкое существованіе, въ которомъ онъ находился. Ниже мы увидимъ, что всѣ комическія оперы взятыя изъ простаго быта и освѣщенныя подобной идеализаціей, пользовались особенною благосклонностію нашей публики. Но предварительно намъ слѣдуетъ показать, какъ шло у насъ вообще развитіе комедіи.
Первоначально наша комедія была не только подражательная, но и чисто переводная. Комическій репертуаръ французской сцены былъ вмѣстѣ и нашимъ репертуаромъ. Отсюда заимствовалось и переносилось на нашу сцену какъ все то, что на французской сценѣ имѣло современный сценическій успѣхъ, или пользовалось имъ въ прежнее время, такъ и то, что подходило къ личному настроенію переводчика. Комедіи разновременнаго происхожденія совершенно противоположныя по внутреннему своему воззрѣнію и направленію, не только мирно уживались на нашей сценѣ, но и пользовались одинаковымъ успѣхомъ. Фривольный и распущенный Реньяръ выслушивался съ такимъ же наслажденіемъ, какъ и строго нравственные Мариво и Детушъ. Это происходило оттого, что внутренній смыслъ французской комедіи, которая всегда была тѣсно связана съ движеніемъ, того или другаго развитія французскаго общества въ данное время, для насъ еще былъ болѣе непонятенъ, чѣмъ смыслъ французской трагедіи. Мы наслаждались ея буквою, внѣшностію, помимо ея внутренняго смысла.
Но и для этого чисто внѣшняго пониманія комедія представляла гораздо менѣе благопріятныхъ условій, чѣмъ трагедія. Трагедія имѣетъ всегда идеальную основу; изображаемыя ею свойства, характеры, страсти, общечеловѣческіе по самой своей идеѣ, не теряютъ этого понятнаго для всѣхъ характера своей всеобщности, въ какой бы они индивидуальной формѣ ни являлись въ той или другой трагедіи. Комедіи чужда идеальная область; она держится неуклонно на почвѣ дѣйствительности и изображаемыя ею свойства, характеры, страсти, при ихъ внутренней всеобщности, въ каждой данной комедіи такъ индивидуализируются -- частными условіями мѣста, времени, общественнаго и другихъ положеній, что какъ вся комедія въ цѣломъ, такъ каждое истинно комическое лице въ ней, могутъ быть вполнѣ поняты но всѣхъ своихъ подробностяхъ) только тою средою, въ которой они создались, или людьми слишкомъ близко знакомыми съ нею. Многія французскія комедіи оказывались для насъ мало понятными но незнакомству нашему съ законами, нравами, обычаями и т. ц, французской жизни; другія еще менѣе были понятны, потому что осмѣивали предметы и лица, о которыхъ наше общество не имѣло совершенно никакого понятія, и потому самому на сценѣ они держались вовсе не комическимъ своимъ содержаніемъ, а какъ балаганные фарсы -- тривіальностію выходокъ нѣкоторыхъ изъ дѣйствующихъ лицъ. Такъ о комедіи Мольера: " Принужденная женидьба " Драматическій словарь говоритъ: "сія піэса приносила множество удовольствія и забавы зрителямъ, а особливо во время представленія двухъ философовъ разныхъ характеровъ". Чѣмъ же однако доставлялась эта забава и удовольствіе публикѣ? Лукинъ въ предисловіи къ своей комедіи "Награжденное постоянство", доказывая необходимость передѣлки для нашей сцены всѣхъ вообще французскихъ комедій да русскіе нравы, вотъ какъ объясняеть мнимый успѣхъ " Принужденной женидьбы", Мольера на нашей сценѣ. "У насъ много и такихъ зрителей, говоритъ онъ,-- которымъ ни малыя нѣтъ въ томъ нужны, свойственная ли нашимъ нравамъ комедія представляется или и виду сходствія не имѣющая. Они того лишь желаютъ, чтобы имъ посмѣяться. Явное тому свидѣтельство "Принужденная женидьба" господина Мольера. Въ ней услышишь неутишающее хохотаніе; а чему? Двумъ, не только нашимъ обычаямъ, но и всему естеству, несходственнымъ лицамъ. Попирать лишь появится, то вздорнымъ своимъ болтаніемъ или, лучше сказать, крикомъ до тѣхъ поръ смѣшитъ,-- покуда Сганарелъ каменьями его не прогонитъ. Спроси тутъ три доли зрителей, чему они смѣялись? Если они искренно отвѣтствовать будутъ, такъ имъ правильнѣе сказать нечего, какъ то, что другимъ послѣдовали. Большая часть изъ нихъ не знаютъ истиннаго слову педантъ понятія, а когда имъ сіе неизвѣстно, то уже кольми паче, не свѣдомы имъ латинскія рѣченія и наименованія наукъ, въ рѣчь Панкратову вплетенныя. На смѣну Понкрату выйдетъ Марфуріусъ. Тихій его разговоръ, или лучше сказать, длинная шапка, а паче всего палка, которою Сганарелъ его подчуетъ, потому что рѣчей его всѣмъ зрителямъ и слышать не можно, опять новый шумъ производитъ, и тутъ смѣлѣе еще за большую часть зрителей побожиться можно, что они не вѣдаютъ, чему смѣются. Неизвѣстно многимъ изъ нихъ, что такое пероники, скоты они или люди, а которые уже наслышались, что они люди, такъ и тѣ, того не вѣдаютъ, что въ нихъ смѣха достойно. Сія комедія уже и въ самой Франціи не была нѣсколько лѣтъ на театрѣ, что свидѣтельствуютъ ежегодныя записки о игранныхъ зрѣлищахъ, въ печать издаваемыя. Легко угадать, что и господинъ Мольеръ сіе сочиненіе на случай сдѣлалъ, и въ такое время, когда еще театръ французскій начиналъ вычищаться; да оное жь во Франціи и свойственнѣе. Тамъ знаютъ почти всѣ граждане о педантахъ, потому что ихъ тамъ болѣе нашего" и проч.
Такимъ образомъ французская комедія, не смотря на то, что она нашла первоначально благопріятный пріемъ на нашей сценѣ, не могла также безраздѣльно утвердить своего господства на пей, какъ утвердила его французская трагедія. Владычеству послѣдней мы подчинились добровольно, потому что если она была и непонятна намъ съ своей внутренней, общественной стороны, то она все-таки принесла намъ новые семейно-романическіе идеалы, дотолѣ намъ совершенно незнакомые. Идеалы эти были такъ привлекательны для насъ, что даже когда мы начинали творить самостоятельно, мы невольно подчинялись ихъ вліянію. Комедія, перенеся на сцену міръ исключительно дѣйствительный, но только чуждый намъ, рисуя передъ нами чуждыя намъ лица, чуждыя понятія, чуждые нравы, этимъ самымъ только разжигала въ насъ любопытство и желаніе видѣть на сценѣ насъ самихъ, окружающую насъ жизнь, иначе сказать, давала намъ чувствовать недостатокъ нашей собственной, національной комедіи и служила лучшимъ толчкомъ къ опытамъ въ подобномъ родѣ.
Дѣйствительно, попытки на самостоятельность въ комедіи начинаются очень рано. Уже въ 1764 году, мы встрѣчаемъ три опыта передѣлки комедій, сдѣланныхъ даровитыми писателями того времени Елагинымъ ( Французъ русскій изъ театра Голберга), Фонвизинымъ (Каріонъ изъ Сиднея Грессета) и Ельчаниновым ъ ("Награжденная добродѣтель" изъ французской передѣлки, сдѣланной Вольтеромъ изъ "Вольнаго дома" или "Шотландки" Юма). Какъ смѣло было тогда подобное новаторство, видно изъ того, что сказанныя передѣлки возбудили всеобщее вниманіе и толки въ обществѣ и большинство мнѣній было не въ пользу новаторовъ. Но Лукинъ, передающій это извѣстіе, въ предисловіи своемъ къ "Награжденному постоянству" не только оправдываетъ ихъ, но и довольно резонно доказываетъ, что всѣ переводимыя съ иностраннаго языка комедіи непремѣнно должно передѣлывать на русскіе нравы, и самъ даетъ опыты такой передѣлки въ своихъ комедіяхъ.
Но передѣлка Лукина была работа очень грубая. Она состояла только въ перемѣнѣ именъ иностранныхъ на русскія, въ замѣнѣ иностранныхъ, непонятныхъ для насъ обычаевъ и установленій, другими свойственными нашей жизни, въ избѣжаніи рабскаго слѣдованія французскимъ оборотамъ рѣчи, совершенно несвойственнымъ генію нашего языка и т. н. Рядомъ съ, этою грубою передѣлкою шла другая болѣе тонкая передѣлка, которая не могла быть названа ни точнымъ переводомъ съ иностраннаго, но не была и самостоятельной работой, а представляла вольное подражаніе иностраннымъ образцамъ. Дѣйствующія лица въ такихъ передѣлкахъ не походили на русскихъ, пои не били рѣзко въ глаза своими иностранными пріемами и воззрѣніями. Такими передѣлками отличался Сумароковъ, который впрочемъ умѣлъ такъ сильно русифицировать свои комедіи мелкимъ памфлетомъ и сатирой изъ ежедневной русской жизни, что по крайней мѣрѣ, лучшія изъ нихъ, какъ "Опекунъ," "Лихоимецъ", имѣютъ видъ дѣйствительно русскихъ. Въ употребленіи этой мелкой бѣглой сатиры Сумароковъ остается неподражаемъ доселѣ. По крайней мѣрѣ мы не знаемъ вы одного изъ писателей послѣдующаго времени, исключая развѣ покойнаго Добролюбова (пусть не улыбается читатель этому, но видимому, странному сопоставленію), въ которомъ бы сатирическая злопамятность была такъ впечатлительна и чутка, чтобы не опускала изъ виду ни одного даже изъ самыхъ мелкихъ озлобленій дня, такъ непримирима и мстительна, чтобы не забывала никогда ни одного изъ нихъ, чувствуя оскорбленія по принципу такъ же живо, даже раздражительно и болѣзненно, какъ свои личныя оскорбленія, наконецъ такъ ловка, что на каждомъ шагу находила бы тысячу случаевъ насолить врагу совершенно неожиданно для него. А Сумароковъ именно такой. Ему до всего всегда есть дѣло, все онъ помнитъ и всегда у него найдется случай ввернуть словцо, чтобы задѣть врага за живое. Такою солью пропитана его лучшая комедія "Опекунъ." Мы приведемъ здѣсь нѣсколько мѣстъ изъ этой комедіи, чтобы читатель могъ видѣть, какое наша комедія начала принимать направленіе при первомъ своемъ появленіи, и потому предварительно скажемъ нѣсколько словъ о трехъ главныхъ дѣйствующихъ лицахъ этой комедіи. Эти лица суть: Чужехватъ, опекунъ, бездѣльникъ, воръ по принципу, по дѣйствіямъ, ни отъ кого это и нескрывающій, но вмѣстѣ онъ ханжа и сильно труситъ страшнаго суда. Онъ завладѣлъ имѣніемъ двухъ близнецовъ, сиротъ, также изъ дворянъ, отданныхъ ему въ опеку,-- и одного изъ нихъ обратилъ въ своего слугу, назвавъ его, вмѣсто Валеріана, Пасквиномъ; Ниса, дворянка и служанка Чужехвата, которая влюблена въ Пасквина, но не хочетъ выдти за него замужъ прежде нежели онъ сдѣлается дворяниномъ -- и на которой хочетъ жениться и "Чужехватъ"; она также была отдана Чужехвату какимъ то бѣднымъ дворяниномъ на воспитаніе, но Чужехватъ обратилъ ее въ служанку. Сострата, также дворянка, отданная на попеченіе умершимъ ея отцомъ Чужехвату, которую Чужехватъ, не смотря на ея богатство, держитъ въ бѣдности. Ни Пасквинъ, онъ же Валеріанъ, ни Валерій не знаютъ, что они братья, но Сострата, влюбленная въ Валерія, услыхавъ отъ вето, что онъ двояшникъ и что у него на крестѣ вырѣзано, когда онъ родился, и что такой же крестъ надѣтъ былъ и на его брата, и увидѣвъ такой же крестъ на Пасквилѣ, тайкомъ срѣзываетъ съ послѣдняго этотъ крестъ, чтобы узнать: не братъ ли это Валерія? Пасквинъ не нашедъ на себѣ креста, ни за что болѣе не хочетъ оставаться въ томъ домѣ, гдѣ воры, по его выраженію,-- такъ хитры, что могутъ выкрасть, у него и самую душу. Сострата уговариваетъ его остаться, обѣщая ему купить крестъ больше и дороже. Но Пасквинъ неутѣшенъ, потому что на пропавшемъ крестѣ вырѣзано было его истинное имя и съ тѣмъ крестомъ ему обѣщалъ счастіе хиромантикъ. Объясненіемъ Пасквина, что онъ двояшникъ и что истинное имя его Валеріанъ, а не Пасквинъ, Сострата утверждается въ своемъ предположеніи, что онъ долженъ быть братъ Валерія... "Какъ же тебѣ имя перемѣнили?" спрашиваетъ его при этомъ между прочимъ Сострата. Пасквинъ отвѣчаетъ на это: "правъ перемѣнить у человѣка трудно, а имя легко. Я зналъ людей, которыхъ подьячими называли, послѣ имъ дали имя регистраторовъ, послѣ секретарями называть стали, а потомъ судьями; имена имъ давали новыя, а нравы у нихъ остались прежніе" и проч.
Между тѣмъ Чужехватъ узнаетъ, что у Пасквина украли крестъ и приходитъ въ сильное отъ этого бѣшенство. Когда Сострата съ удивленіемъ спрашиваетъ его, на что онъ сердится, когда кража обыкновенное ремесло людей проживающихъ въ его домѣ, то Чужехватъ говоритъ, что сердится не на то, что люди его воруютъ, по что они воруютъ не у чужихъ, а у своихъ,-- значитъ въ домъ прибавки никакой, а только ему шумъ и безпокойство,-- но пусть бы прибавляетъ онъ, воровали и у своихъ, но умѣли прятать такъ концы, чтобы никто не думалъ, что взялъ свой. "Кража не велика вина, продолжаетъ Чужехватъ, потому что она страсть общая слабости человѣческой. Мошна дѣло первое на свѣтѣ; пуста мошна, пуста и голова. Давать ради Христа спасительнѣе, нежели просить ради Христа. Честь да честь! Какая честь, коли нечего ѣсть. До чести ли тогда, когда брюхо пусто? Пуста мошна, пустое и брюхо."
Сострата. Изрядное нравоученіе!
Чужехватъ. Конечно изрядное. Такъ лучше по твоему поступать нравоученію? Намнясь видѣлъ я, какъ честный то по вашему, и безчестный, а по моему разумный и безумный принималися. Безчестный-отъ, по вашему, пріѣхалъ, такъ ему стулъ, да еще въ хорошенькомъ домѣ: все-ли въ добромъ здоровьѣ? Какова твоя хозяюшка? Дѣтки? Что такъ завалъ? Къ намъ не жалуешь, ни къ себѣ не зовешь,-- а всѣ вѣдаютъ то, что онъ чужимъ и неправеднымъ разжился. А честнаго то человѣка дѣтки пришли милостыни просить, которыхъ отецъ ѣздилъ до Китайчетова царства и былъ въ Камчатскомъ государствѣ,-- и объ этомъ государствѣ, написалъ повѣсть, однако сказку то его читаютъ, а дѣтки то его ходятъ по міру, а у дочекъ то его крашенинныя бостроки, да и тѣ въ заплатахъ, даромъ то, что отецъ ихъ въ Камчатскомъ былъ государствѣ,-- а для тово то, что они въ крашенинномъ таскаются платьѣ, называютъ ихъ крашенинками.
Сострата. А ежели бы это дошло до двора, такъ можетъ быть чтобы такихъ людей дѣти но міру таскаться и перестали.