"Онъ засталъ ее одну... Татьяна сидѣла на диванѣ и держала обѣими руками книжку. Она ее не читала и даже едва ли знала, что это была за книжка. Она не шевелилась, но сердце сильно билось въ ея груди и бѣлый воротничокъ вокругъ ея шеи вздрагивалъ замѣтно и мѣрно."
"Литвиновъ смутился.... однако сѣлъ возлѣ нея, поздоровался, улыбнулся, и она безмолвно ему улыбнулась. Она поклонилась ему, когда онъ вошелъ, поклонилась вѣжливо, не но дружески, и не взглянула на него. Онъ протянулъ ей руку; она подала ему свои похолодѣвшіе пальцы, тотчасъ высвободила ихъ и снова взялась за книжку. Литвиновъ чувствовалъ, что начать бесѣду съ предметовъ маловажныхъ значило оскорбить Татьяну; она, во обыкновенію, ничего не требовала, но все въ ней говорило: "я жду, я жду." Надо было исполнить обѣщаніе. Но онъ хотя почти всю ночь ни о чемъ другомъ не думалъ,-- онъ не приготовилъ даже первыхъ вступительныхъ словъ, и рѣшительно не зналъ, какимъ образомъ перервать это жестокое молчаніе.
-- Таня, началъ онъ наконецъ,-- я сказалъ вамъ вчера, что имѣю сообщить вамъ нѣчто важное (онъ въ Дрезденѣ наединѣ съ нею начиналъ ей говорить ты, но теперь объ этомъ и думать было нечего). Я готовъ, только прошу васъ заранѣе не сѣтовать на меня и быть увѣренной, что мои чувства къ вамъ...."
"Онъ остановился; ему духъ захватывало. Татьяна все не шевелилась, и не глядѣла на него; только крѣпче прежняго стисни вала книгу.
-- Между нами, продолжалъ Литвиновъ, не докончивъ начатой рѣчи,-- между нами всегда была полная откровенность; я слишкомъ уважаю васъ, чтобы лукавить съ вами; я хочу доказать вамъ, что умѣю цѣнить возвышенность я свободу вашей души, и хотя я.... хотя конечно...
-- Григорій Михайлычъ! начала Татьяна ровнымъ голосомъ, я все лицо ея покрылось мертвенною блѣдностью,-- я приду вамъ на помощь: вы разлюбили меня и не знаете, какъ мнѣ это сказать.
Литвиновъ невольно вздрогнулъ.
-- Почему же? проговорилъ онъ едва внятно: почему вы могли подумать? Я, право, не понимаю.
-- Что же, неправда это? Не правда это? скажите.
Татьяна повернулась къ Литвинову всѣмъ тѣломъ; лицо ея съ отброшенными назадъ волосами приблизилось къ его лицу и глаза ея, такъ долго на него не глядѣвшіе, такъ и впились въ его глаза.