-- Не правда это?-- повторила она".
Не выручи Татьяна Литвинова и на этотъ разъ, онъ -- этотъ либеральный лицемѣръ, вѣроятно, и теперь солгалъ бы, по крайней мѣрѣ, отдѣлался бы какими нибудь избитыми фразами, въ родѣ того, что "я умѣю цѣнить возвышенность и свободу вашей души", или какой нибудь пережованной сентенціей своего пріятеля Потугина. Но Татьяна высказалась такъ просто и рѣшительно, что лгать далѣе не было никакой возможности. Такимъ образомъ отступленіе было отрѣзано слабоумному Литвинову не имъ самимъ, а его же жертвой, и герою оставалось только упасть на колѣни. Эта мелодраматическая сцена, къ которой обыкновенно прибѣгаютъ пошляки, какъ къ послѣднему средству для оправданія своихъ гаденькихъ поползновеніи, сопровождалась у Литвинова приличнымъ краснорѣчіемъ и разными терзаніями сердца. Вѣроятно, онъ еще долго изливалъ бы свои жалобы и толковалъ о "возвышенности и свободѣ души," еслибъ Татьяна не почувствовала всей гадости этого колѣнопреклоненнаго притворства и глупости.
-- Я васъ прошу оставить меня одну на нѣсколько времени, Григорій Михайлычъ,-- мы еще увидимся, мы еще потолкуемъ. Все это было такъ нежданно. Мнѣ надо немного собраться, съ силами... оставьте меня... пощадите мою гордость. Мы еще увидимся.
Отряхнувъ прахъ съ своихъ панталонъ послѣ колѣнопреклоненія передъ Татьяной, Литвиновъ немедленно отправился къ Иринѣ, и положилъ къ ея ногамъ голову своей невѣсты. Но Ирина была во изъ тѣхъ кроткихъ голубокъ, которыя нѣжно воркуютъ надъ подобными жертвоприношеніями. Когда Литвиновъ предложилъ ей бѣжать съ нимъ, она очень разсудительно спросила его: приготовилъ ли онъ для этого средства? Оказалось, что Литвиновъ, но обыкновенію людей крѣпкихъ заднимъ умомъ, прежде чѣмъ подумать объ этомъ, началъ говорить и предлагать. И потому вмѣсто положительнаго отвѣта на вопросъ Ирины, онъ сталъ увѣрять ее въ томъ, что онъ не мечтатель, и дѣйствовать на ея сердечную сторону. "Подумай наконецъ, говорилъ Литвиновъ,-- мнѣ уже для того доля;но навсегда разорвать всѣ связи съ прошедшимъ, чтобы не прослыть презрѣннымъ лгуномъ въ глазахъ той дѣвушки, которую я въ жертву тебѣ принесъ"....
"Ирина вдругъ выпрямилась и глаза ея засверкали.
-- Ну ужь извините, Григорій Михайлычъ! Если я рѣшусь, если я убѣгу, то я убѣгу съ человѣкомъ, который это сдѣлаетъ для меня, собственно для меня, а не для того, чтобы но уронить себя во мнѣніи флегматической барышни, у которой въ жилахъ, вмѣсто крови, вода съ молокомъ, du lait coupc! И еще скажу я вамъ: мнѣ, признаюсь, въ первый разъ довелось услышать, что тотъ, къ кому я благосклонна, достоинъ сожалѣнія, играетъ жалкую роль. И знаю роль болѣе жалкую, роль человѣка, который гамъ не знаетъ, что происходитъ въ по душѣ".
Послѣ этого назиданія, Литвинову оставалось только утопиться и отправиться въ свое наслѣдственное захолустье заниматься нововведеніемъ зерносушилокъ. Такъ онъ и поступилъ.
Таковъ герои Тургенева въ самые лучшіе моменты его жизни! Какъ Татьяна, такъ и Ирина, неизмѣримо выше его стоитъ по сипимъ умственнымъ и нравственнымъ качествамъ. Простота и наивность первой, гаремная страстность второй имѣютъ хоть что нибудь опредѣленное, что можно любить или ненавидѣть, смотря по индивидуальнымъ симпатіямъ или антипатіямъ каждаго, но въ Литвиновѣ рѣшительно нѣтъ ничего похожаго на человѣческія достоинства или недостатки. Это -- человѣкъ, что называется, ни рыба, ни мясо, это безличная ходячая монета, теряющая всякую цѣну вмѣстѣ съ вытертымъ гербомъ. Онъ самъ по себѣ не можетъ сдѣлать ни одного самостоятельнаго шага въ жизни. Ему нуженъ какой нибудь внѣшній толченъ или посторонняя рука, чтобы вывести его изъ самого обыкновеннаго положенія, имъ же самимъ устроеннаго. Онъ хочетъ поступить честно съ Татьяной, и поступаетъ до отвращенія гадко; онъ хочетъ разыграть роль героя съ Припой, и разыгрываетъ самую жалкую роль слабоумнаго донъ-Кихота. У нихъ людей нѣтъ ни убѣжденій, какъ сознается самъ Литвиновъ Губареву, ни того, ни другого взгляда на вещи, ни даже опредѣленныхъ желаній. За пахъ прежде думали и хотѣли старые дядьки, а теперь ими распоряжаются наемные слуги. Кѣмъ будутъ они завтра. Литвиновы сами этого не знаютъ, и потому на всѣхъ ихъ поступкахъ отражается минутная вспышка, случайное раздраженіе. вліяніе всякой новой обстановки, какъ бы она ни была мелка и ничтожна. Однимъ слономъ, голова и сердце этихъ людей измѣняются съ пониженіемъ или повышеніемъ комнатнаго термометра. Изъ нихъ могутъ быть и порядочные люди. И негодяи, смотря по тому, кто держитъ ихъ въ своихъ рукахъ и управляетъ ихъ мыслишками и крошечными ощущеньицами.
Теперь посмотримъ на героя Тургенева, на этотъ любимый его типъ, который въ романахъ его повторяется съ разными варіаціями.-- съ другой стороны, какъ на человѣка общественнаго.
Отъ Тургенева публика привыкла ожидать, что называется, моральный лицемѣръ, вѣроятно, и теперь солгалъ бы, по крайней мѣрѣ, отдѣлался бы какими нибудь избитыми фразами, въ родѣ того, что" я умѣю цѣнить возвышенность и свободу вашей души", или какой нибудь пережованной сентенціей своего пріятеля Потугина. Но Татьяна высказалась такъ просто и рѣшительно, что лгать далѣе не было никакой возможности. Такимъ образомъ отступленіе было отрѣзано слабоумному Литвинову не имъ самимъ, а его же жертвой, и герою оставалось только упасть на колѣни. Эта мелодраматическая сцена, къ которой обыкновенно прибѣгаютъ пошляки, какъ къ послѣднему средству для оправданія своихъ гаденькихъ поползновеній, сопровождалось у Литвинова приличнымъ краснорѣчіемъ и разными терзаніями сердца. Вѣроятно, онъ еще долго наливалъ бы свои жалобы и толковалъ о "возвышенности и свободѣ души," еслибъ Татьяна не почувствовала всей гадости этого колѣнопреклоненнаго притворства и глупости.