-- Я васъ прошу оставить меня одну на нѣсколько времени, Григорій Михайлычъ,-- мы еще увидимся, мы еще потолкуемъ, все это было такъ нежданно. Мнѣ надо немного собраться, съ силами... оставьте меня... пощадите мою гордость. Мы еще увидимся.
Отряхнувъ прахъ съ своихъ панталонъ послѣ колѣнопреклоненія передъ Татьяной, Литвиновъ немедленно отправился къ Иринѣ, и положилъ къ ея ногамъ голову своей невѣсты. Но Ирина была не изъ тѣхъ кроткихъ голубокъ, которыя нѣжно воркуютъ, надъ подобными жертвоприношеніями. Когда Литвиновъ предложилъ ей бѣжать съ нимъ, она очень разсудительно спросила его: приготовилъ ли онъ для этого средства? Оказалось, что Литвиновъ, по обыкновенію людей крѣпкихъ заднимъ умомъ, прежде чѣмъ подумать объ этомъ, началъ говорить и предлагать, и потому вмѣсто положительнаго отвѣта на вопросъ Ирины, онъ сталъ увѣрять ее въ томъ, что онъ не мечтатель, и дѣйствовать на ея сердечную сторону. "Подумай наконецъ, говорилъ Литвиновъ,-- мнѣ уже для того должно навсегда разорвать всѣ связи съ прошедшимъ, чтобы не прослыть презрѣннымъ лгуномъ въ глазахъ той дѣвушки, которую я въ жертву тебѣ принесъ".
"Ирина вдругъ выпрямилась и глаза ея засверкали.
-- Ну ужь извините, Григорій Михайлычъ! Если я рѣшусь, если я убѣгу, то я убѣгу съ человѣкомъ, который это сдѣлаетъ для меня, собственно для меня, а не для того, чтобы не уронить себя во мнѣніи флегматической барышни, у которой въ жилахъ, вмѣсто крови, вода съ молокомъ, du lait coupé! И еще скажу я вамъ: мнѣ, признаюсь, въ первый разъ довелось услышать, что тотъ, къ кому я благосклонна. достоинъ сожалѣнія, играетъ жалкую роль. И знаю роль болѣе жалкую, роль человѣка, который самъ не знаетъ, что происходитъ въ ею душѣ".
Послѣ этого назиданія, Литвинову оставалось только утереться и отправиться въ свое наслѣдственное захолустье заниматься нововведеніемъ зерносушилокъ. Такъ онъ и поступилъ.
Таковъ герой Тургенева въ самые лучшіе моменты его жизни! Какъ Татьяна, такъ и Ирина, неизмѣримо выше его стоятъ по своимъ умственнымъ и нравственнымъ качествамъ. Простота и наивность первой, гаремная страстность второй имѣютъ хоть что нибудь опредѣленное, что можно любить или ненавидѣть, смотря по индивидуальнымъ симпатіямъ или антипатіямъ каждаго, но въ Литвиновѣ рѣшительно нѣтъ ничего похожаго на человѣческія достоинства или недостатки. Это -- человѣкъ, что называется, ни рыба, ни мясо, это безличная ходячая монета, теряющая всякую цѣну вмѣстѣ съ вытертымъ гербомъ. Онъ самъ по себѣ не можетъ сдѣлать ни одного самостоятельнаго шага въ жизни. Ему нуженъ какой нибудь внѣшній толченъ или посторонняя рука, чтобы вывести его изъ самого обыкновеннаго положенія, имъ же самимъ устроеннаго. Онъ хочетъ поступить честно съ Татьяной, и поступаетъ до отвращенія гадко; онъ хочетъ разыграть роль герои съ Припой, и разыгрываетъ самую жалкую роль слабоумнаго донъ-Кихота. У этихъ людей нѣтъ ни убѣжденій, какъ сознается самъ Литвиновъ Губареву, ни того, ни другого взгляда на вещи, ни даже опредѣленныхъ желаній. На нихъ прежде думали и хотѣли старые дядьки, а теперь ими распоряжаются наемные слуги. Чѣмъ будутъ они завтра. Литвиновы сами этого не знаютъ, и потому на всѣхъ ихъ поступкахъ отражается минутная вспышка, случайное раздраженіе, вліяніе всякой новой обстановки, какъ бы она ни была мелка и ничтожна. Однимъ словомъ, голова и сердце этихъ людей измѣняются съ пониженіемъ или повышеніемъ комнатнаго термометра, изъ нихъ могутъ быть и порядочные люди, и негодяи, смотря по тому, кто держитъ ихъ въ своихъ рукахъ и управляетъ ихъ мыслишками и крошечными ощущеньицами.
Теперь посмотримъ на героя Тургенева, на этотъ, любимый его типъ, который въ романахъ его повторяется съ разными варіаціями.-- съ другой стороны, какъ, на человѣка общественнаго.
Отъ Тургенева публика привыкла ожидать, что называется, послѣдняго слова. Что отвѣтитъ онъ на наши ожиданія, сомнѣнія и предчувствія, что скажетъ онъ о томъ, что занимаетъ насъ въ настоящую минуту, и чему научитъ къ будущемъ: съ такою мыслію еще до сихъ поръ многіе принимаются за чтеніе романовъ Тургенева. Поэтому главныя дѣйствующія лица его, кромѣ чисто-романическаго интереса, имѣютъ общественное значеніе. Съ ними, обыкновенно, соединяются извѣстные взгляды на жизнь, тѣ или другія стремленія и планы.
Литвиновъ, дѣйствительно, является передъ нами не только влюбленнымъ юношей, но и человѣкомъ, преслѣдующимъ извѣстныя цѣли въ жизни. Но что это за дѣло и что такое самъ Литвиновъ, какъ членъ того общества, въ которомъ ему пришлось дѣйствовать?
Въ этомъ отношеніи самъ Литвиновъ знакомитъ насъ съ своей особой довольно коротко. Послѣ того, какъ онъ бросилъ Татьяну, онъ писалъ къ Иринѣ такъ: "Моя невѣста уѣхала вчера; мы съ ней никогда больше не увидимся... я даже не знаю навѣрное, гдѣ она жить будетъ. Она унесла съ собою все. что мнѣ казалось желаннымъ И дорогимъ, nah мни предположеніе, планы, намѣреніе нзчыли и м 23;стѣ съ не/г, самые труды мои пропала, продолжительная работа обратилась въ ничто; осѣ мои занятія не имѣютъ никакою смысла и примѣненіе, все это умерло "... Потомъ, когда онъ долженъ былъ разлучиться съ Ириной, Тургеневъ изображаетъ нравственное состояніе Литвинова въ слѣдующихъ чертахъ: "Темная бездна обступила его со всѣхъ сторонъ, и онъ глядѣлъ въ эту темноту безсмысленно и отчаянно. И такъ опять, опять обманъ, или нѣтъ, хуже обмана -- лоза и пошлость... И жизнь разбита, все вырвано съ корнемъ до тла, и то единственное, за которое еще можно было ухватишься,-- та послѣдняя опора въ дребезги то же." Изъ этого видно, что Литвиновъ, жилъ только любовью, и когда любовь измѣняла ему, онъ "кастѣнѣлъ", какъ выражается Тургеневъ, т. е. впадалъ въ безъисходную апатію, которую можетъ испытывать только человѣкъ ни на что болѣе негодный, какъ на сладострастную сценку съ той или другой женщиной. Татьяна оставляетъ Литвинова, и вся его жизнь разлетается въ дребезги, онъ чувствуетъ себя пустѣе пузыря и безсмысленнѣе малаго ребенка. Ирина обманываетъ Литвинова, какъ онъ обманулъ Татьяну, и все его существованіе, все его прошлое и будущее опять съужинается до орѣховой скорлупы. Порвана любовь порвано все для Литвинова. Бревномъ онъ себя чувствуетъ въ минуты своихъ разочарованій, и не знаетъ, зачѣмъ навязали ему эту тяжелую ношу, эту безцѣльную жизнь. Въ такомъ состояніи могутъ пребывать только самыя дюжинныя натуры, у которыхъ, дѣйствительно, нѣтъ никакихъ задатковъ для какой бы то ни было полезной дѣятельности, а тѣмъ менѣе для общественной. Высшимъ идеаломъ этихъ людей служитъ хорошая жена и теплый домашній халатъ. Но такъ какъ для осуществленія этого идеала, надо рано или поздно осуществить другой идеалъ -- благопріобрѣтенное обезпеченіе, то Литвиновъ и посвятилъ всѣ свои досуги отъ любви этому пріятному занятію. Какъ помѣщикъ, какъ собственникъ наслѣдственнаго имѣнія, онъ долженъ былъ начать съ того, на чемъ покончилъ Чичиковъ, т. е. съ увеличенія своихъ доходовъ въ своемъ родовомъ имѣніи. Къ этой почтенной дѣятельности направлены всѣ силы и помыслы Литвинова. Съ этою цѣлію онъ снимаетъ съ себя бранные доспѣхи, ѣдетъ за-границу учиться агрономіи и приглашаетъ Татьяну раздѣлить съ нимъ его труды и отдыхи, его заботы и удовольствія; на этомъ хозяйственномъ разсчетѣ основывались всѣ человѣческія и гражданскія симпатіи Литвинова; онъ нашелъ себѣ достойнаго пріятеля въ Потугинѣ именно потому, что практическая мудрость надворнаго совѣтника вполнѣ согласовалась съ житейскими планами Литвинова. Увеличить доходъ, удесятирить его -- вотъ начало и конецъ его міросозерцанія. Внѣ этого міра ему, какъ Потугину, желающему цивилизовать Россію введеніемъ зерносушилки, все представляется дымомъ и прахомъ. "Все дымъ и парь, думалъ онъ, отправляясь въ Россію послѣ своей агрономической экскурсіи но Европѣ; все какъ будто безпрестанно мѣняется, всюду новые образы, явленія бѣгутъ за явленіями, а въ сущности все тоже да тоже; все торопится, спѣшитъ куда-то, и все изчезаетъ безслѣдно, ничего не достигая; другой вѣтеръ подулъ, и бросилось все въ противоположную сторону, и тамъ опять та же безустанная, тревожная и ненужная игра. Вспомнилось ему многое, что съ громомъ и трескомъ совершалось на его глазахъ въ послѣдніе годы... дымъ, шепталъ онъ,-- дымъ! Вспомнились ему горячіе споры, толки и крики у Губарева, у другихъ, высоко и низко поставленныхъ, передовыхъ и отсталыхъ, старыхъ и молодыхъ людей... дымъ, повторялъ онъ. дымъ и паръ! Вспомнился наконецъ и знаменитый пикникъ, вспомнились и другія сужденія и рѣчи другихъ государственныхъ людей и даже все то, что проповѣдывалъ Потугинъ.... дымъ, дымъ и больше ничего! А собственныя стремленія и чувства, попытки и мечтанія?... онъ только рукой махнулъ." -- Такъ думалъ Литвиновъ послѣ нѣсколькихъ лѣтъ, проведенныхъ имъ за-границей и послѣ всего того, что привелось ему видѣть, слышать и изучать. Такъ точно думалъ и Чичиковъ, когда неотвязная, всепрожигающая его мечта о благопріобрѣтенномъ достояніи оставляла его на время. Все трынъ-трава, все крахъ, думалъ онъ, кромѣ мертвыхъ душъ, которыя онъ скупалъ ради увеличенія своего благосостоянія. Слѣдовательно на вопросъ: кто такой Литвиновъ?-- мы должны отвѣчать то же самое, что Гоголь сказалъ о Чичиковѣ: "хозяинъ, пріобрѣтатель". Въ сущности оба они какъ днѣ капли поди похожи другъ на друга, и если есть разница между ними, то эта разница чисто-внѣшняя. Литвиновъ "пріобрѣтатель" новаго времени, рафинированный хозяинъ, либеральный и благовоспитанный, чѣмъ не могъ быть Чичиковъ,-- продуктъ добраго стараго времени. Но это зависѣло отъ случайныхъ обстоятельствъ. Литвиновъ родился съ готовыми средствами для жизни, имѣлъ возможность получить образованіе и даже путешествовать но Европѣ, а Чичиковъ, кромѣ родительскаго благословенія и пари дырявыхъ сапогъ, ничего не наслѣдовалъ отъ своего отца; онъ долженъ былъ самъ и сѣять и пожинать; онъ самъ созидалъ свое благополучіе, не стѣсняясь никакими средствами на пути къ своей цѣли. Поэтому онъ сдѣлался мошенникомъ, а Литвинову не было надобности, какъ обезпеченному человѣку, прибѣгать къ темнымъ орудіямъ томнаго стяжанія. Чичиковъ лучше Коробочки и Манилова никого не видѣлъ въ жизни, а Литвиновъ находился въ обществѣ Губарева и разныхъ высоко и низко -- поставленныхъ людей. Чичиковъ былъ послѣдователенъ въ своихъ стремленіяхъ, консервативенъ въ своихъ мнѣніяхъ, а Литвиновъ, зараженный попутнымъ вѣтромъ грошоваго либерализма, весь состоялъ изъ противорѣчій и недоумѣній. Наконецъ мы не знаемъ, какъ бы хорошо хозяйничалъ Чичиковъ въ своемъ благопріобрѣтенномъ имѣнія, но Литвиновъ распоряжался положительно дурно; мы думаемъ что Чичиковъ оказался бы на этотъ разъ гораздо смышленѣе и неизмѣримо дѣятельнѣе Литвинова. Но все это различіе, повторяемъ. чисто-внѣшнее, обусловленное обстоятельствами времени и жизни. Въ корнѣ же и тотъ и другой совершенные близнецы, но своимъ общественнымъ стремленіямъ, и гражданскому закалу.