Надо отдать справедливость Тургеневу, что онъ, противъ всякаго желанія, обрисовалъ намъ въ Литвиновѣ человѣка нашего времени. Новые Чичиковы сильно плодятся въ Россіи; зародышъ ихъ брешешь экономической реформой послѣ освобожденія крестьянъ. Мы начинаемъ чувствовать прикосновеніе этихъ каракатицъ въ журналистикѣ, въ медицинѣ, въ паукѣ, въ судѣ, и адвокатурѣ, въ помѣщичьихъ захолустьяхъ и въ столичныхъ великосвѣтскихъ кружкахъ. Что кулаки и стяжатели, подобные Чичикову и Литвинову, не переводились у насъ никогда -- это совершенно ясно, но въ новомъ, благообразномъ и либеральномъ видѣ они являются только теперь. Чтобы познакомиться съ ними поближе, съ этими новыми піонерами темнаго міра, мы возвратимся къ нимъ еще разъ, въ предстоящемъ намъ разборѣ романа г. Данилевскаго "Новыя мѣста", а слѣдующую статью посвятимъ анализу Ирины, въ связи съ другими героинями тургеневскаго творчества.

-----

Приступая къ анализу нѣжныхъ, чувствительныхъ, полуземныхъ и полувоздушныхъ героинь г. Тургенева, мы заранѣе чувствуемъ всю неблагодарность предстоящаго намъ труда. А трудъ, дѣйствительно, самый неблагодарный и почти потерянный даромъ, если принять во вниманіе неуловимую прозрачность тѣхъ призраковъ, съ которыми приходится имѣть дѣло. Правда, это призраки прелестные, какъ тонкое брюссельское кружево, обставленные болѣе или менѣе, изящнымъ и фанстастическимъ міркомь, даже летающія, подобно Эллисъ, въ воздушныхъ пространствахъ, и вѣчно накаленные любовью, какъ лейденскія банки электричествомъ, но дальше этой куриной философіи неспособныя подняться,-- призраки мимолетные, неоставляющіе въ душѣ читателя ни одного рѣзкаго слѣда мысли или чувства, кромѣ минутнаго возбужденія нервовъ и любовныхъ томленій. Верховный пунктъ, на которомъ мы созерцаемъ героинь г. Тургенева,-- это любовь, самая пылкая и чистая, какъ мечта рыцаря о "дамѣ своего сердца", безъ ребятъ, безъ нянекъ и грязныхъ пеленокъ,-- любовь, благоухающая всѣми ароматами ночнаго свиданія въ саду или въ бесѣдкѣ, подъ лѣтней грозой. Къ этому пункту сводится у Тургенева весь ходъ и всѣ подробности его разсказа; мы не видимъ у него, какъ развивались эти личности, что дѣйствовало на образованіе ихъ характера и почему сложилась та, а не другая нравственная физіономіи, что заронило въ ихъ душу страстную любовь,-- мы только видимъ ихъ въ моментъ самаго разгара любви, къ которой направлены всѣ художественныя цѣли автора. Почему, напримѣръ, Лиза въ "Дворянскомъ гнѣздѣ" полюбила до самоотверженія Лаврецкаго, а не Паншина, почему Ася, случайно встрѣтившись съ H. Н., вся отдалась ему и потомъ вдругъ отшатнулась отъ него,-- все это покрыто у г. Тургенева таинственнымъ полумракомъ, сквозь который мелькаютъ тѣни, но не дѣйствительныя существа.-- Формулярный списокъ этихъ русскихъ Селадоновъ, обладающихъ болѣе или менѣе значительнымъ количествомъ крестьянскихъ душъ, очень коротокъ и простъ: Литвиновъ, напримѣръ, учился въ университетѣ, потомъ поступилъ въ ополченіе и, наконецъ, наскучивъ бранными доспѣхами и деревенскимъ ничего-недѣланіемъ, поѣхалъ за границу учиться агрономіи -- вотъ и все, что мы узнаемъ отъ Тургенева о жизни этого благонамѣреннаго героя. Точно въ такихъ же микроскопическихъ чертахъ представляются намъ и другія его личности. Онѣ родятся и живутъ единственно для любви; безъ любви онѣ ни на что небыли бы годны; только любовь выводитъ ихъ изъ пассивнаго состоянія, и окрашиваетъ ихъ существованіе цвѣтомъ жизни. За то, когда обрывается въ нихъ это чувство и наступаютъ минуты разочарованія, эти благонамѣренные и благовоспитанные селадоны, обращаются въ такую безцвѣтную дрянь, что не понимаешь, зачѣмъ они еще копошатся на землѣ и чего ожидаютъ отъ своего будущаго. Когда Лаврецкій похоронилъ Лизу за стѣнами монастыря, онъ и самъ умеръ, какъ будто кромѣ любви въ его сердцѣ не нашлось никакого другого чувства и въ его головѣ ни одной порядочной мысли. "Грустно стало ему на сердцѣ, говоритъ Тургеневъ, но не тяжело и не прискорбно; сожалѣть ему было о чемъ, стыдиться нечего. "Играйте, веселитесь, ростите, молодыя силы, думалъ онъ, и не было горечи въ его думахъ: жизнь у васъ впереди и вамъ легче будетъ жить; вамъ не придется, какъ намъ отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди мрака; мы хлопотали о томъ, какъ бы уцѣлѣть, и сколько изъ насъ не уцѣлѣло! а намъ надобно дѣло дѣлать, работать, и благословеніе нашего брата старика будетъ съ вами. А мнѣ, послѣ сегодняшняго дня, послѣ этихъ ощущеній, остается отдать вамъ послѣдній поклонъ, и хотя съ печалью, но безъ зависти, безъ всякихъ темныхъ чувствъ сказать, въ виду конца, въ виду ожидающаго Бога: Здравствуй одинокая старость! Догорай безполезная жизнь!" (Стр. 238--238 т. IV.) Читатель, непривыкшій къ анализу эстетическихъ меланхолій, прочитавъ эти строки, можетъ подумать, что передъ нимъ сидитъ разочарованный Манфредъ, который все испыталъ, все перепробовалъ, чтобы наполнить свою жизнь лучшими человѣческими подвигами, чтобы принести ему высшую долю пользы и добра,-- и когда его стремленія не осуществились, надежды рухнули, онъ отступился отъ этой жизни и искалъ одного забвенія въ своемъ прошломъ.

Такое разочарованіе для насъ понятно. Послѣ величайшаго направленія всѣхъ силъ, послѣ дѣйствительной и безуспѣшной борьбы съ окружающимъ міромъ естественно слѣдуетъ упадокъ и глубокая замкнутость человѣка въ самомъ себѣ. Но съ чего же было напускать на себя эту гамлетовскую меланхолію нашему добродушному помѣщику Лаврецкому? Съ чѣмъ онъ боролся, и гдѣ онъ падалъ? Самъ же авторъ и, кажется, на той же страницѣ говоритъ, что "Лаврецкій имѣлъ право, быть довольнымъ: онъ сдѣлался дѣйствительно хорошимъ хозяиномъ, дѣйствительно выучился пахать землю и трудился не для одного себя". Онъ, разумѣется, облагодѣтельствовалъ и крестьянъ своихъ... Слѣдовательно, Лаврецкій, подобно Литвинову, окончилъ тѣмъ, къ чему всѣми помыслами своей души и всѣми плутнями своей грязной жизни стремился Чичиковъ: -- мирнымъ хозяиномъ своихъ родныхъ нолей и благодѣтелемъ крѣпостныхъ людей, трудомъ которыхъ онъ жилъ и наслаждался. Откуда же могло взяться у Лаврецкаго это манфредовское сожалѣніе о потерянной жизни, это торжественное признаніе своего безполезнаго существованія? Развѣ изъ чего нибудь видно, что Лаврецкій когда нибудь подумалъ о томъ, какъ бы сдѣлать свою жизнь полезною? Развѣ хоть однимъ словомъ даетъ намъ г. Тургеневъ чувствовать, что въ Лаврецкомъ, кромѣ любовныхъ аппетитовъ, были еще какія нибудь человѣческія желанія и порывы? Нигдѣ и ничѣмъ не заставляетъ онъ насъ думать, чтобы у Лаврецкаго было за душой хоть копѣечное пониманіе другихъ интересовъ, кромѣ личныхъ, и другой жизни кромѣ жизни самодовольной улитки, спрятавшейся въ свою тѣсную раковину, Путь жизни такихъ героевъ, какъ Лаврецкій, очень ясенъ и давно проторенъ: являются они на свѣтъ божій съ благопріобрѣтеннымъ довольствомъ, приготовленнымъ для нихъ чужими руками и чужой головой, до двадцати пяти лѣтъ они упражняются въ эротическихъ шалостяхъ, потомъ женятся и самое умное, что дѣлаютъ, родятъ дѣтей, далѣе расходятся съ своими женами и снова влюбляются, наконецъ подъ старость разочаровываются во всемъ и, одѣваясь въ халатъ, принимаются за хозяйственныя преобразованія въ своихъ наслѣдственныхъ берлогахъ. Вотъ тотъ общественный идеалъ, который рисуетъ намъ г. Тургеневъ въ своихъ герояхъ, видоизмѣняя ихъ, въ томъ же нравственномъ маштабѣ, на равныя варіаціи. Всѣ они похожи другъ на друга, какъ родные братья, всѣ они созданы только для одной любви, какъ невинныя горлицы, всѣ они предобродушные и туповатые помѣщики, разыгрывающіе только въ романахъ роль Манфредовъ, всѣ они чего-то желаютъ въ молодости и ничего не достигаютъ въ старости. Мы взяли Лаврецкаго въ доказательство нашей мысли потому, что "Дворянское гнѣздо" -- одна изъ самыхъ выдержанныхъ и лучшихъ повѣстей Тургенева. Только въ одномъ Инсаровѣ (Наканунѣ) онъ хотѣлъ изобразить какого-то общественнаго дѣятеля, съ опредѣленными цѣлями,-- но и этотъ дѣятель остался при одномъ желаніи быть дѣйствительно полезнымъ своему отечеству и умеръ, такъ сказать, на первомъ порывѣ гражданскаго подвига... А между тѣмъ наша проницательная критика открыла въ г Тургеневѣ особое чутье къ современнымъ интересамъ дѣйствительной жизни, угадываніе только-что зарождающихся новыхъ явленій и людей. Еслибъ это было такъ, то почему же талантливый романистъ не съумѣлъ понять въ "Отцахъ и дѣтяхъ" личность Базарова и почему онъ тѣшилъ насъ "Призраками" въ то время, когда передъ его глазами было такъ много дѣйствительныхъ событій, достойныхъ вниманія каждаго мыслящаго человѣка. Но эти событія пронеслись мимо г. Тургенева и не нашли въ его произведеніяхъ ни одного живого отклика. Литературныя направленія мѣнялись, на сцену дѣятельности выступали новые люди, съ новыми идеями и стремленіями, логика фактовъ приводила къ новымъ столкновеніямъ съ жизнію, болото дѣлалось то свѣтлѣе, то мрачнѣе, а онъ, нашъ милый романистъ, неизмѣнно, въ продолженіи двадцати лѣтъ, щекоталъ своихъ соотечественниковъ страстными любовными картинками, и лучше этого ничего не придумалъ. Какое же это угадываніе вновь возникающихъ вопросовъ жизни и умѣнье дать на нихъ лучшіе отвѣты? Читая, напримѣръ, романъ В. Гюго -- "Les Misérables", всякій пойметъ, что авторъ дѣйствительно чуетъ духъ своего времени и потребности современной мысли, понимаетъ, куда должны направляться симпатіи умнаго и честнаго писателя; мы видимъ у В. Гюго не однихъ изящныхъ Селадоновъ, съ куриными чувствами, а людей, не отступающихъ отъ трагической борьбы съ жизнію и возбуждающихъ въ насъ полное сочувствіе къ ихъ страданіямъ и мужеству. Мы переживаемъ вмѣстѣ съ ними самыя разнообразныя положенія соціальнаго человѣка, ощущаемъ на самихъ себѣ ихъ боли и, подъ вліяніемъ "тихъ чувствъ, совершенно забываемъ о существованіи такой самодовольной и влюбленной посредственности, какъ, напримѣръ, господа Лаврецкіе и Литвиновы. И мы думаемъ, что мыслящій романистъ нашего времени иначе и не можетъ смотрѣть на свою дѣятельность, если только онъ хоть нѣсколько возвышается надъ толпой такихъ жалкихъ переливателей изъ пустого въ порожнее, какъ Дюма и многочисленная ихъ компанія. Вотъ передъ нами другой современный писатель -- Фридрихъ Шпильгагенъ, который пользуется въ Германіи такою же извѣстностью, какъ г. Тургеневъ въ Россіи. Но какая громадная разница между умственными темпераментами этихъ романистовъ и характерами ихъ произведеній. Первый смотритъ на жизнь, какъ на постоянную борьбу человѣческихъ страстей и интересовъ, освѣщая передъ нами тотъ путь, который долженъ привести послѣ этой борьбы къ лучшему будущему, а второй сидитъ на какой-то муравьиной кучѣ и умиляется, какъ эти муравьи любятъ, тоскуютъ и радуются, но почему и ради чего -- никто и самъ авторъ этого не знаетъ.-- Сравните Ирину съ Сильвіей и Литвинова съ Лео, и вы согласитесь, что разстоянія между ними еще больше, чѣмъ между муравьемъ и дѣйствительнымъ идеаломъ современнаго человѣка. Они всѣ любятъ, они всѣ страдаютъ, положеніе ихъ всѣхъ самое драматическое, но есть ли хоть капля сходства между истинно-человѣческою любовью Сильвіи и сладострастнымъ поползновеніемъ восточной одалиски, Ирины, между осмысленными и глубоко-прочувствованными страданіями Лео и напускнымъ горемъ нашего халатнаго Манфреда, Литвинова? Въ романѣ Шпильгагена "Одинъ въ полѣ -- не воинъ" мы находимъ не только угадываніе признаковъ времени; но и разъясненіе ихъ. Шпильгагенъ очень хорошо понимаетъ, что одной любви, да еще основанной на случайномъ столкновеніи двухъ красивыхъ физіономій, столько же пустыхъ, сколько и легко воспламеняющихся. недостаточно для современнаго романа, предназначеннаго не для салоннаго развлеченія скучающей праздности, а для чтенія серьезнаго и мыслящаго большинства. Поэтому онъ представилъ намъ въ Сильвіи и Лео образчикъ человѣческой любви, не индивидуальной, а общественной, любви, вытекающей изъ одинаковаго стремленія къ дѣятельности и пониманія высшей разумной жизни,-- именно той любви, которая только и можетъ называться этимъ именемъ. Сильвія полюбила Лео не за его кудрявую голову, не за черные глазки, а за его умъ и свѣтлыя мысли,-- она полюбила его съ той минуты, какъ увидѣла въ немъ энергическаго и честнаго дѣятеля, способнаго осчастливить не одно ея личное существованіе, но и многихъ другихъ. Но если бы Сильвія поступила иначе, т. е. почувствовала къ Лео такое же влеченіе, какъ глуповатая Эмма, то чѣмъ же это влеченіе отличалось бы отъ соприкосновенія одной букашки къ другой. Вотъ почему какъ скоро Лео и Сильвія разошлись во взглядѣ на осуществленіе тѣхъ цѣлей, къ которымъ стремился Лео, нравственная связь ихъ была порвана и существованіе Сильвіи обезмыслено. Для нея жизнь теряетъ всю свою цѣну съ той минуты, когда она ясно увидѣла, что Лео измѣнилъ своимъ прежнимъ убѣжденіямъ и бросился въ нечистыя объятія великосвѣтской куклы, Жозефы, для выполненія своихъ чистыхъ измѣреній. Онъ ошибся въ разсчетѣ, онъ обманулся въ людяхъ, которыхъ хотѣлъ употребить, какъ слѣпое орудіе дли своихъ плановъ, онъ потерялъ Сильвію, онъ потерялъ своего друга Туски, онъ безжалостно разбилъ, своими собственными руками, свою цвѣтущую молодость, полную ума и энергіи, и только на трупѣ Сильвіи понялъ всѣ свои ошибки. Но возврата уже не было; онъ нравственно умеръ не только для своихъ истинныхъ друзей, но и для самого себя. Теперь онъ почувствовалъ всю горькую правду словъ, мимоходомъ сказанныхъ ему Туски: "По дорогѣ къ тебѣ я получилъ извѣстіе, что бѣдная Катя лежитъ при смерти. Она принесла для меня въ жертву всю свою жизнь, и конечно заслуживаетъ, чтобы я исполнилъ ея желаніе и принялъ ея послѣдній вздохъ. Когда буду возвращаться отъ нея, посмотрю, не будетъ ли и ты для меня мертвецъ." Лео, дѣйствительно, былъ уже мертвецъ, потому что такіе люди живутъ только тогда, когда могутъ дѣйствовать, согласно съ своими убѣжденіями и видѣть передъ собой будущее. Онъ умеръ нѣсколькими мѣсяцами раньше Сильвіи и только зарытъ былъ въ землю нѣсколькими днями позже ея. Читатель, ищущій въ романѣ не однихъ любовныхъ вздоховъ и воркованій, а чего нибудь несерьезнѣе этого милаго бездѣлья, съ особеннымъ вниманіемъ остановится именно на той идеи, которая связываетъ внѣшніе факты въ романѣ Шпильгагена; если же онъ не пойметъ ея, то мы совѣтуемъ ему обратиться къ эпикурейскому наслажденію произведеніями г. Авенаріуса или ко всякому сброду, называемому собраніемъ иностранныхъ романовъ, издаваемыхъ г. Львовымъ.

Мы предвидимъ, со стороны жаркихъ поклонниковъ г. Тургенева, такого рода возраженіе: откуда же взять писателю другихъ людей и другія чувства, когда онъ, оставаясь вѣренъ изображенію дѣйствительной жизни, не видитъ вокругъ себя ни Сильвій, и и Лео? Имѣетъ ли онъ право создавать свой собственный міръ, который можетъ укладываться, какъ теоретическая проблемма въ его головѣ. но котораго на самомъ дѣлѣ въ его любезномъ отечествѣ не существуетъ? Это возраженіе было бы совершенно основательно, еслибъ мы говорили о такихъ разказчикахъ, копирующихъ съ дѣйствительнаго нашего быта одни внѣшнія его стороны, какъ гг. Левитовъ, Н. Успенскій, Щедринъ и т. п. Требовать отъ г. Щедрина того или другого опредѣленнаго взгляда на окружающія его явленія, осмысленнаго негодованія -- отъ его сатиры -- это значило бы умолять надворнаго совѣтника, исправно взыскивающаго казенныя недоимки, начертать намъ какой-нибудь новый планъ общественной жизни. Но мы уже оговорились въ первой статьѣ, что г. Тургеневъ одинъ изъ самыхъ талантливыхъ и, но общественному своему положенію, самыхъ независимыхъ писателей. Если не ему угадывать признаки времени и открывать новые пути въ области мысли и чувства, то во всякомъ случаѣ онъ не лишенъ пониманія лучшихъ тенденцій своего вѣка. Но онъ понимаетъ ихъ но своему и относится къ нимъ такъ, какъ, обыкновенно, относится къ своему поколѣнію человѣкъ, привыкшій думать задними числами, и жить привычками своего добраго стараго времени. Поэтому, мы видимъ, куда наклоняются симпатіи г. Тургенева, хотя нигдѣ и ни отъ одного изъ его героевъ, отражающихъ образъ мыслей самого автора, мы не услышимъ прямаго и откровеннаго слова о томъ, что думаетъ самъ г. Тургеневъ о людяхъ и о поступкахъ ихъ, которыхъ касается его скромный гнѣвъ или покровительственная улыбка. Онъ, повидимому, ко всему относится съ олимпійскимъ спокойствіемъ. Онъ не станетъ съ развязностью земскаго исправника или гг. Стебницкаго и Авенаріуса клеветать на молодое поколѣніе; онъ сдержится отъ грубыхъ отзывовъ о самомъ Губаревѣ, но дастъ почувствовать, что съ этими людьми было бы душно находиться долго его художественной музѣ. Въ этомъ отношеніи много помогаетъ г.Тургеневу деликатность его нравственнаго чувства и гражданскій тактъ. Онъ не унизитъ себя до звѣринаго воя, какой еще такъ недавно раздавался на столбцахъ (.Московскихъ Вѣдомостей", "Голоса" и "Вѣсти" противъ людей, позволяющихъ себѣ мыслить иначе, чѣмъ мыслятъ гг. Катковъ и Скарятинъ, а за Краевскаго -- его жалованные публицисты. Онъ не станетъ отыскивать для своихъ произведеній -- амурныхъ матеріаловъ въ полицейскихъ архивахъ, подобно г. Крестовскому; онъ по будетъ зубыскалить, подобно г. Щедрину, надъ тѣмъ, чего онъ рѣшительно не понимаетъ; но выскажись г. Тургеневъ, что называется, на распашку въ своемъ послѣднемъ романѣ "Дымъ", то едва ли онъ отсталъ бы далеко отъ гг. Крестовскаго, Стебницкаго, Авенаріуса и ихъ сподвижниковъ. Но этотъ литературный тактъ, какъ результатъ блестящаго внѣшняго образованія г. Тургенева, недопускающій его до извѣстной развязности упомянутыхъ нами журнальныхъ Ворошиловыхъ, въ то же время часто закрываетъ отъ насъ лицевую сторону тургеневскаго образа мыслей и убѣжденій. Многіе до сихъ поръ не знаютъ, чего желаетъ и чего не желаетъ г. Тургеневъ. Поэтому и романъ его "Отцы и дѣти" произвелъ на критиковъ двухъ покойныхъ журналовъ такое противоположное впечатлѣніе, что одинъ изъ нихъ едва не захлебнулся отъ негодованія, а другой едва не разстаялъ отъ восторга. И тотъ и другой въ свое время были совершенно правы: все зависѣло отъ точки зрѣнія на Базарова, на котораго можно бы взглянуть какъ на каррикатуру, или какъ на живой типъ дѣйствительнаго существа, къ которому авторъ отнесся совершенно индефферентно, и это недоразумѣніе могло бы продолжаться до сихъ поръ, еслибъ въ "Дымѣ" г. Тургеневъ не пояснилъ намъ своего взгляда гораздо откровеннѣе... Во всякомъ случаѣ мы теперь знаемъ, на какой сторонѣ стоитъ авторъ "Дыма" и чего можно ожидать отъ него въ будущемъ. По мы не въ правѣ считать его простымъ копировщикомъ явленій нашей жизни и не можемъ отказать его таланту къ способности возвышаться до общихъ воззрѣній на окружающій его міръ. Поэтому ставить г. Тургенева въ разрядъ нашихъ беллетристовъ, воздѣлывающихъ одинъ сырой матеріалъ, было бы несправедливо, а думать, что кромѣ Литвиновыхъ и Иринъ ему не представляетъ ничего лучшаго дѣйствительная жизнь -- это значитъ клеветать на самую жизнь. Если бъ мы не имѣли "Записокъ изъ мертваго дома:, если бъ у насъ не было ничего кромѣ Марлинскаго и Р. Зотова, если бъ мы ни о чемъ больше не думали, какъ о любви подъ зелеными вѣтками своихъ березокъ, еслибъ мы ничего не знали, кромѣ грошовыхъ либераловъ Литвиновыхъ, полагающихъ, что всѣ наши огорченія происходятъ отъ неимѣнія зерносушилки, если бъ передъ нами не было никакого будущаго, если бъ мы всѣ были также сыты, какъ Лаврецкій, также самодовольны, какъ Паншины и Рудины, также безплотны, какъ Эллисъ, если бъ всѣ наши желанія ограничивались однимъ пріятнымъ услажденіемъ себя эротическими бардами, тогда, понятно, намъ нечего и требовать отъ г. Тургенева, кромѣ любвеобильныхъ пѣснопѣній, и иныхъ героевъ, кромѣ Литвиновыхъ и Лаврецкихъ; тогда счастливая Аркадія отъ сибирскихъ мховъ и до новороссійскихъ степей, не тревожа своихъ мозговъ, могла бы спокойно засыпать съ повѣстями г. Тургенева подъ подушкой и. пробуждаясь, репетировать на практикѣ наканунѣ прочитанныя сладенькія сцены. Но едва ли такая счастливая Аркадія удовлетворитъ теперь и провинціальную барышню, нѣкогда заливавшуюся слезами надъ "Бѣдной Лизой." То были другія времена и другія чувства, то были нѣжныя слезы надъ увядающимъ цвѣткомъ въ литературной риторикѣ и вовсе не нѣжные подзатыльники, отпускаемые въ барскихъ переднихъ разнымъ Палашкамъ и Маврушкамъ. Жизнь не возвращается къ тому, что она признала ложнымъ и гнуснымъ, и не она виновата въ томъ, что г. Тургеневъ держитъ своихъ читателей впродолженіи двадцати лѣтъ на созерцаніе однихъ любовныхъ картинокъ, приклеивая къ нимъ, для разнообразія, кой-какіе эпизоды изъ дѣйствительнаго нашего быта: не жизнь виновата, въ томъ, что онъ сочиняетъ "Призраки" въ то время, когда всѣ лучшіе наши дѣятели стараются разсѣять ихъ и отрезвить и безъ того отуманенныя головы своихъ соотечественниковъ;-- виноватъ самъ г. Тургеневъ, невозаботившійся дать своему таланту другого лучшаго назначенія, посвятить его изученію высшихъ человѣческихъ интересовъ и понять дѣйствительныя потребности того общества и литературы, которыя дали ему имя и славу. Если г. Тургенева, не могъ среди молодого поколѣнія найдти людей, кромѣ г-жи Суханчиконой и Ворошилова, то въ этомъ опять виновато не молодое поколѣніе, а незнаніе его авторомъ "Дыма" и, что еще хуже, нежеланіе когда нибудь узнать. Однимъ словомъ, когда жизнь предъявила свои права на развитіе, тогда всякая поддѣлка подъ нее есть чистая мишура и фальшъ. Поэтому намъ еще разъ приходится сказать беллетристамъ сороковыхъ годовъ: миръ праху вашему, добрые люди. Пусть мертвецы хоронятъ мертвыхъ, и уступаютъ дорогу молодымъ силамъ и живымъ дѣятелямъ!

Теперь мы обратимся къ героинѣ романа: "Дымъ" и постарается объяснить эту загадочную личность, Ирина произвела на читателей "Дыма" самыя противоположныя впечатлѣнія Однимъ она показалась идеаломъ добродѣтели, какъ женщина, рѣшившаяся пожертвовать своимъ блестящимъ положеніемъ чувству любви къ Литвинову, другіе усмотрѣли въ ней самую жалкую мученицу заѣвшей ее среды; наконецъ нѣкоторымъ она представилась пустой развратницей, обманывающей Литвинова единственно потому, что сама не знаетъ, куда унесетъ ее завтра попутный вѣтеръ. Но всѣ эти разнорѣчія и толки оканчивались тѣмъ, что Ирину понять трудно. Дѣйствительно не легко опредѣлить характеръ личности, у которой все состоитъ изъ противорѣчій между головой и сердцемъ, которая живетъ одними минутными вспышками крови и нервными раздраженіями. Это самыя безцвѣтныя личности, о которыхъ нельзя навѣрное сказать, чѣмъ онѣ будутъ завтра и чѣмъ были вчера. Г. Тургеневъ какъ будто нарочно оставляетъ читателя въ постоянномъ недоумѣніи на счетъ своей героини. Онъ не даетъ намъ никакого понятія о ея будничной жизни, о развитіи ея наклонностей и объ отношеніяхъ ея къ другимъ лицамъ, кромѣ самого Литвинова. Это впрочемъ обыкновенный пріемъ г. Тургенева съ его женскими идеалами. Онъ беретъ ихъ, какъ необходимый матеріалъ, для описанія страстныхъ любовныхъ сценъ и показываетъ ихъ намъ только съ этой стороны. За то онъ сосредоточиваетъ все свое вниманіе на мельчайшихъ подробностяхъ зарождающейся въ нихъ страсти, рисуетъ всѣ ея переходы отъ первой искры до полнаго пожара и, какъ замѣчательный мастеръ своего дѣла, не упускаетъ изъ виду въ этомъ психическомъ анализѣ ни одной характеристической черты; такъ что когда читатель достигаетъ кульминаціонной точки разгорѣвшейся страсти, онъ ничего не видитъ и не желаетъ видѣть, кромѣ развязки драматическаго положенія героини. Пожить одною страстію невозможно;это жизнь ненормальная, и если она продолжается долго, то обыкновенно оканчивается съумасшествіемъ или идіотизмомъ. А нормальной жизни г. Тургеневъ касается только слегка, вѣроятно, считая ее недостойной эстетическаго паѳоса. Точно въ такомъ же видѣ является и Ирина. Изъ всей ея жизни авторъ выхватилъ только два момента -- это роковой балъ, разлучившій ее съ первою любовью и свиданіе ея съ Литвиновымъ въ Баденъ-Баденѣ, окончательно рѣшившее судьбу ея поклонника. Чѣмъ была прежде и чѣмъ сдѣлалась Ирина впослѣдствіи,-- авторъ сообщаетъ намъ объ этомъ столько же, сколько можетъ сообщить визитная карточка генеральши Ратмировой. Впрочемъ, мы напомнимъ читателю все, что извѣстно намъ изъ біографіи Ирины.

Дочь обѣднѣвшаго князя Осннина, которому изъ милости дали какое-то "старозавѣтное" служебное мѣсто въ Москвѣ, Ирина росла. какъ полевой цвѣтовъ среди репейника. Семейство Осининыхъ терпѣло нужду и часто выносило оскорбленія, "должая въ овощную лавочку и частенько сидя безъ дровъ и безъ свѣчъ по зимамъ". Г. Тургеневъ не говоритъ, какія впечатлѣнія оставляла на душѣ Ирины эта горькая бѣдность, это униженіе наслѣдственной гордости, сохранившейся въ Осининыхъ даже послѣ ихъ задолжанія въ овощныхъ лавочкахъ; можно только догадываться, что Ирина не хладнокровно относилась къ этимъ обыденнымъ явленіямъ бѣдной жизни. "Бывало, говоритъ г. Тургеневъ, при какой-нибудь уже слишкомъ унизительной сценѣ: лавочникъ ли придетъ и станетъ кричать на весь дворъ, что ему ужь надоѣло таскаться за своими же деньгами,-- собственные ли люди примутся въ глаза бранить своихъ господъ, что вы, молъ, за князья, коли сами съ голоду въ кулакъ свищете,-- Ирина даже бровью не пошевельнетъ и сидитъ неподвижно съ злого улыбкою на сумрачномъ лицѣ; и родителямъ о, л одна эта улыбка горше всякихъ упрековъ и чувствуютъ они себя виноватыми передо, этимъ существомъ, которому какъ будто съ самаго рожденіи дано было право на богатство, на роскошь, на поклоненіе.." Такимъ образомъ оскорбленія князей Опытныхъ вызывали на лицѣ Ирины только ядовитыя улыбки, и она ничего больше не требовала отъ своихъ родителей, какъ независимости въ семейномъ кругу. Ей и не прекословили отецъ и мать и даже побаивались ея сосредоточеннаго и упрямаго характера. Отецъ былъ убѣжденъ, что "Арника еще вывезетъ его" и потому, можетъ быть, не дотрогивался до ея неограниченной свободы. Вотъ все. что мы знаемъ о семейной обстановкѣ, среди которой росла будущая генеральша Ратмирова. Далѣе мы узнаемъ, что она воспитывалась въ институтѣ, но что она вынесла оттуда, и какое вліяніе онъ имѣлъ на ея умственное развитіе -- неизвѣстно. Въ институтѣ называли ее то нервической барышней, то безсердечной дѣвушкой -- и только. Такъ прожила Ирина до семнадцати лѣтъ, когда "налетѣла на нее любовь, словно грозовая туча".

Эта гроза исходила отъ Литвинова, молодаго человѣка, еще некончившаго курсъ въ университетѣ. "Литвиновъ, говоритъ авторъ, влюбился въ Ирину, какъ только увидалъ ее" (эстетическая любовь слѣдуетъ классическому правилу: пришелъ, увидѣлъ побѣдилъ). Долго Ирина мучила своего обожателя, мѣсяца два она крѣпилась и не удостоивала Литвинова взаимностію, потомъ вдругъ въ одинъ день, все измѣнилось, и Ирина изъ ледяной глыбы превратилась въ огненный ураганъ любви. Начались дни взаимнаго счастія и общихъ надеждъ. Литвиновъ и Ирина мечтали о своемъ будущемъ въ очень скромныхъ размѣрахъ,-- они думали даже трудиться, читать, но главное,-- подсказывала дѣвушка,-- путешествовать. Эти мечты и минуты этого счастія такъ, разсиропили Литвинова, что онъ. и безъ того сыроватый господинъ, теперь сдѣлался совершеннымъ киселемъ. "И жутко ему было, и сладко, и ни о чемъ онъ не жалѣлъ, и ничего не берегъ. Размышлять о значеніи, объ обязанностяхъ супружества, о томъ, можетъ ли онъ, столь безвозвратно покоренный, быть хорошимъ мужемъ, и какая выйдетъ изъ Ирины жена, и правильны ли отношенія между ними -- онъ не могъ рѣшительно; кровь его загорѣлась и онъ зналъ одно: идти за нею, съ нею, впередъ и безъ конца, а тамъ будь, что будетъ!"

Впрочемъ это блаженное состояніе Литвинова продолжалось недолго. Налетѣла новая грозовая туча и разстроила всѣ его планы. Въ Москвѣ появился дворъ и дворянское собраніе приготовило великолѣпный балъ. Князь Осининъ встрепенулся и, вылезши изъ халата, облачился въ мундиръ, желая но что бы то ни стало показать себя и спою дочь великосвѣтскому обществу на балѣ. Ирина сначала не хотѣла ѣхать и не поѣхала бы, если бъ Литвиновъ не посовѣтовалъ ей.-- Ну, хорошо; я поѣду, только помните, вы сами этого желали.-- Наступилъ день давно ожидаемаго параднаго собранія; Ирина одѣлась, убрала свою голову цвѣтами и предстала предъ Литвиновымъ во всемъ блескѣ своей красоты.-- Хочешь? Скажи только слово, и я сорву все это и останусь дома.-- Но Литвиновъ настаивалъ на поѣздкѣ.-- Ну, такъ не подходите, платье изомнете, поспѣшно проговорила она.-- Такимъ образомъ Ирина уѣхала на балъ и Литвиновъ уже больше не видѣлъ ее.

Общее вниманіе, обращенное на Ирину великосвѣтскими и сановными особами, вскружило голову молодой дѣвушкѣ. Она увидѣла блескъ и роскошь, сравнила ихъ съ Собачьей площадкой и убогимъ домишкомъ своихъ родителей, вспомнила, конечно, и о своемъ ненавистномъ кургузомъ салопишкѣ, и рѣшила, что Литвинову моя;но дать чистую отставку и позаботиться о себѣ иначе. Благопріятный случай не замедлилъ представиться. Графъ Рензенбахъ, двоюродный братъ княгини Оснниной, привыкшій извлекать выгоду изъ всего, что было легко и удобно, сообразилъ, что "Арника" не только можетъ вывезти стараго отца, но и его, аккуратнаго нѣмца Сообразивъ это, онъ предложилъ Осининымъ извѣстную сумму денегъ и взялъ кч, себѣ въ домъ прелестный товаръ. Осинины не долго думали и продали дочь съ перваго же слова. Дальнѣйшая судьба Ирины покрывается мракомъ неизвѣстности, пока она снова, уже жена генерала Ратмирова, не является на сценѣ въ Баденъ-Баденѣ.