Ирина, упрочивъ за собой новое положеніе и съ Собачьей площадки вдругъ очутившись на верху великосвѣтскаго Олимпа, увѣдомила Литвинова, что между ними все кончено. Ей тяжело и совѣстно было объясниться лично съ Литвиновымъ, и потому она нависала ему письмо, въ которомъ просила "не стараться увидѣть ее больше". Письмо это оглушило Литвинова и хуже всякой грозовой тучи измяло его тряпичную натуру. Мы не станемъ повторять здѣсь его мученій; достаточно сказать, что "онъ вдругъ зарыдалъ, говоритъ г. Тургеневъ, зарыдалъ судорожно, бѣшено, ядовито, перевернулся ницъ и захлебываясь и задыхаясь, съ неистовымъ наслажденіемъ, какъ бы жаждая растерзать и самого себя, и все вокругъ себя, забилъ свое воспаленное лицо въ подушку дивана, укусилъ ее..." Но спрашивается, за что же Литвиновъ укусилъ подушку, которая даже не совѣтовала Иринѣ ѣхать на балъ? Съ чего было ему захлебываться и задыхаться, когда въ поступкѣ Ирины не было ничего необыкновеннаго? Она поступила глупо и отвратительно, сдѣлавшись товаромъ графа Рейзенбаха, но совершенно послѣдовательно. Литвиновъ пришелъ, увидѣлъ и полюбилъ; отчего же Ирина не могла придти, увидѣть и полюбить? И какая огромная разница -- придти на Собачью площадку и при сальномъ огаркѣ полюбить молодую дѣвушку, или пріѣхать на балъ и, подъ вліяніемъ блистательнаго освѣщенія, разфранченнаго общества и волнующаго кровь вальса, увидѣть хорошенькіе усики и полюбить мхи.. Поймутъ ли когда нибудь Литвиновы, что только то любовь можетъ быть прочной и неизмѣнно., которая основывается на глубокомъ нравственномъ сочувствіи двухъ умственно развитыхъ существъ;только тогда имѣлъ право Литвиновъ кусать подушку, когда онъ позаботился бы воспитать въ Иринѣ это человѣческое чувство, если оно не было воспитано въ ней обстоятельствами ея жизни. Но что же сдѣлалъ Литвиновъ въ этомъ отношеніи? Ровно ничего. Видѣвшись каждый день съ Ириной, онъ не проронилъ ни одного умнаго слова, ни одного просвѣтляющаго совѣта. Какъ только загорѣлась въ немъ кровь, такъ онъ и потерялъ всякую способность мыслить. Вотъ, напримѣръ, какъ Литвиновъ приготовлялъ себѣ будущаго друга жизни:
-- У васъ нѣтъ перчатокъ, съ разстановкой приговорила Ирина, и тотчасъ же прибавки: Фи! какой вы... студентъ.
-- Вы слишкомъ впечатлительны, Ирина, замѣтилъ Литвиновъ.
-- Вы... настоящій студентъ, повторила она; vous n'étes pas distingué!
И повернувшись къ нему спиной, она вышла вонъ изъ комнаты.... Въ другой разъ она застала, ее въ слезахъ, съ головой, опертой на руки, съ распущенными локонами, и когда, весь перетревоженный, онъ спросилъ о причинѣ ея печали, она молча указала пальцемъ себѣ на грудь. Литвиновъ невольно вздрогнулъ. "Чахотка!" -- мелькнуло у него въ головѣ, и онъ схватилъ ее за руку.
-- Ты больна! произнесъ онъ трепетнымъ голосомъ (они уже начали въ важныхъ случаяхъ говоритъ ты другъ другу.) -- Такъ я сейчасъ за докторомъ...
Но Ирина не дала ему докончить, и съ досадой топнула ножкой.
-- Я совершенно здорова... но это платье... развѣ вы не понимаете?
-- Что такое?.. Это платье... проговорилъ онъ съ недоумѣніемъ.
-- Что такое? А то что у меня другого нѣтъ, и что оно старое, гадкое, и я принуждена надѣвать это платье каждый день, даже когда ты... Когда вы приходите... ты наконецъ разлюбишь меня, видя меня такой замарашкой!