Оставляя въ сторонѣ другіе промахи и недомолвки автора, переходимъ къ слѣдующему отдѣлу его сочиненія, носящему заглавіе: "Объ основныхъ различіяхъ квиритской и анѳропоморфической религіи въ Римѣ". Тонъ автора, до-сихъ-поръ довольно-нерѣшительный, выражающійся словами "кажется" и "по всему вѣроятію", принимаетъ здѣсь характеръ рѣзкій и настойчивый, несмотря на то, что выводы, которые мы находимъ въ этомъ отдѣлѣ разбираемаго сочиненія, исходя изъ ложнаго основанія, попрежнему отличаются невѣрностью и отсутствіемъ критики.
Мы не будемъ подробно слѣдить за каждымъ выводомъ автора, за злоупотребленіемъ цитатъ, которымъ онъ такъ часто придаетъ совершенно-произвольный смыслъ -- однимъ словомъ, за неправильностью его изложенія, ибо, иначе, вслѣдствіе множества такихъ нерѣдко-намѣренныхъ недосмотровъ въ разбираемомъ сочиненіи, рецензія наша разрослась бы въ цѣлую книгу. Остановимся только на главныхъ положеніяхъ автора. Основаніемъ патриційской или квиритской религіи является у него (стр. 8) Нума Помпилій, а средоточіемъ этого культа -- регія и храмъ Весты.
Но какимъ образомъ попалъ сюда Нума Помпилій? Въ римскихъ преданіяхъ онъ, подобно Сервію Туллію и Тарквинію Приску, нетолько не является намъ патриціемъ, но, напротивъ, человѣкомъ самаго темнаго происхожденія. Доказательства тому мы можемъ заимствовать, не выходя изъ той же несчастной рѣчи Канулея. Канулей, негодуя на патриціевъ за то, что они не хотятъ допустить плебеевъ къ консульскому званію, напоминаетъ, между-прочимъ, народу, что консулы явились въ Римѣ непосредственными преемниками царской власти. Если (говоритъ Канулей) римляне, при выборѣ своихъ царей, не руководствовались исключительно знатностью рода, но преимущественно обращали вниманіе на доблести и душевныя качества претендентовъ на римскій престолъ, то по какому праву патриціи исключаютъ притязанія плебея получить консульское званіе на томъ только основаніи, что онъ плебей? "Неуже-ли (продолжаетъ онъ, IV, 3 § 10) до васъ не дошелъ слухъ о томъ, что Нума Помпилій, небывшій нетолько патриціемъ, но и гражданиномъ римскимъ, былъ приглашенъ изъ земли сабинской и царствовалъ въ Римѣ по желанію народа и но волѣ сенаторовъ?"
Но, можетъ-быть, намъ замѣтятъ, что знатность, какъ мы видѣли, не всегда составляла, по теоріи г. Крюкова, отличительный характеръ римскихъ патриціевъ, и что Нума Помпилій могъ войдти въ ихъ сословіе по тому же праву, по которому вступили въ него кліенты Линія Клавдія. Потому мы не остановимся на первомъ нашемъ возраженіи и постараемся отъискать другія. Нума Помпилій, какого бы онъ ни былъ происхожденія, нетолько, по нашему мнѣнію, не можетъ быть основателемъ квиритской или символической религіи патриціевъ, но ско. рѣе самъ чисто-символическая личность, вполнѣ-отвергаемая исторіею. Въ римскихъ преданіяхъ ему предоставлено такое же символическое значеніе, какое въ греческой сагѣ -- Дедалу, Смилиду, Гомеру и другимъ подобнымъ именамъ. Преданіе вообще любитъ соединять въ подобныхъ личностяхъ совокупность какихъ-нибудь однородныхъ явленій. Въ римскихъ преданіяхъ Нума Помпилій противополагается воинственному Ромулу (точно такъ же, какъ, хотя и не въ такой мѣрѣ, Анкъ Марцій -- Туллу Гостилію), ибо нетолько воинская, но и гражданская доблесть имѣетъ въ народныхъ легендахъ своихъ представителей. Въ многочисленныхъ, впрочемъ, давно уже всѣмъ извѣстныхъ свидѣтельствахъ древности, собранныхъ нашимъ авторомъ, Нума является намъ установителемъ первоначальнаго римскаго культа. На это значеніе Нумы достаточно указываетъ самое его имя (Νομᾶς), которое, очевидно, состоитъ въ этимологической связи съ существеннымъ νόμος -- законъ, уставъ и съ глаголомъ νέμω, между различными значеніями котораго значеніе учреждаю одно изъ главнѣйшихъ. Такимъ образомъ самое имя Нумы заставляетъ насъ смотрѣть на него, какъ на основателя римскаго устава (νόμος), преимущественно религіознаго, какъ на учредителя различныхъ религіозныхъ церемоній и обрядовъ. Всѣ эти благодѣтельныя для юнаго государства учрежденія Нумы преданіе старалось представить дѣломъ вышечеловѣческимъ. Отсюда сказка о связи его съ нимфою Эгеріею, ибо религія не была бы религіею, еслибъ начало ея представлялось дѣломъ человѣческой, а не божественной мудрости. Изъ этого же стремленія придать блескъ и величіе учрежденіямъ Нумы родилось преданіе, по которому онъ приводится въ связь съ Пиѳагоромъ и является намъ царемъ-философомъ, преданіе, которому не вѣрилъ уже Титъ Ливій.
Изъ всѣхъ подобныхъ свидѣтельствъ и преданіи давно уже составилось мнѣніе, имѣвшее довольно защитниковъ какъ въ древности, такъ и въ новое время, мнѣніе, по которому религія, созданная Нумою, отличалась простотою вѣрованій и вмѣстѣ съ тѣмъ символическимъ характеромъ. Въ этомъ мнѣніи нѣтъ ничего страннаго, ибо вообще начальный періодъ существованія каждаго языческаго культа, представителемъ и олицетвореніемъ котораго является намъ въ римскихъ преданіяхъ Нума, характеризуется несложностью, а потому и простотою религіозныхъ вѣрованій и въ то же время тѣсною связью человѣка съ природою. Пораженный величіемъ созданнаго, первобытный человѣкъ забывалъ о Создателѣ и во всякой силѣ природы видѣлось ему божество то грозное и карающее, то благодѣтельное и покровительствующее. Потому мнѣніе о символическомъ значеніи религіи Нумы, которое, какъ мы замѣтили, давно уже не новость, имѣетъ свое основаніе, но никому, однако, не приходило на мысль считать эту религію исключительно патриційскою, потому-что объ этомъ нѣтъ ни малѣйшихъ намёковъ у древнихъ писателей.
Римское преданіе, въ числѣ прочихъ религіозныхъ учрежденій Нумы, приписываетъ этому царю также введеніе служенія Вестѣ, хотя, по другимъ древнимъ сказаніямъ, которыя приводитъ Діонисій (Anliqu. Rom. H, 65) и о которыхъ умалчиваетъ нашъ авторъ, основателемъ этого культа въ Римѣ считался Ромулъ. Которое изъ этихъ показаній вѣрнѣе -- мы не беремся рѣшить, да и другимъ не совѣтуемъ принять на себя этотъ трудъ.
Смыслъ и значеніе служенія Вестѣ были много разъ подвергаемы изслѣдованію и всѣ давно уже пришли къ заключенію, которому слѣдуетъ нашъ авторъ, а именно, что это служеніе попреимуществу имѣло характеръ символическій. Потому напрасно г. Крюковъ подтверждаетъ эту аксіому безчисленными цитатами, которыя только пестрятъ статью его и не прибавляютъ ничего новаго къ свѣдѣніямъ нашимъ объ этомъ предметѣ. Но не въ этомъ дѣло. Мы не видимъ, какое отношеніе Веста имѣетъ къ квиритскому культу Нумы, и гдѣ доказательства того, что плебеи наравнѣ съ патриціями не покланялись этой богинѣ? Еслибъ авторъ доказалъ, что служеніе Вестѣ съ его символическимъ характеромъ возникло первоначально между римскими патриціями, то его мнѣніе отличалось бы и новостью и прямо говорило бы въ пользу его теоріи; но доказать этого невозможно. Служеніе Вестѣ, общее и патриціямъ и плебеямъ, возникло не въ Римѣ и вездѣ отличалось символическимъ характеромъ. Римлянинъ соединялъ съ именемъ Весты (Ε'ςία, или Φεςία, съ эолическою дигаммою, откуда латинское Vesta) ту же идею, которую усвоили этому божеству греки и, задолго до нихъ, народы Азіи {См. Fr. Creuzer: Symbolik etc.. Leipzig, 1841. III th., стр. 293.}. Съ древнѣйшаго времени мы находимъ этотъ культъ распространеннымъ подъ разными именами въ отдаленныхъ странахъ Востока и въ государствахъ Запада, напримѣръ, у древнихъ персовъ, на островѣ Критѣ и на континентѣ Греціи, откуда онъ проникъ наконецъ и къ римлянамъ, религія которыхъ вообще представляла собою гостепріимную смѣсь всѣхъ возможныхъ вѣрованій.
Мы не будемъ спорить съ авторомъ, который утверждаетъ, что въ храмѣ Весты не было идола богини, но не основали бы этого показанія, какъ дѣлаетъ это г. Крюковъ, на однихъ только словахъ Овидія (Fast. VI, ст. 285), и тѣмъ менѣе назвали бы его показаніе положительнымъ свидѣтельствомъ. Мы еще будемъ имѣть случай возвратиться къ Овидію, какъ авторитету въ подобныхъ вопросахъ, а теперь ограничимся только указаніемъ на то, какъ этотъ положительный свидѣтель иногда противорѣчитъ себѣ. Въ III и книгѣ тѣхъ же самыхъ фастъ (ст. 4-5) онъ говоритъ о "Vestae simulacra", то-есть объ идолѣ Весты, который, по преданію, "закрылъ глаза дѣвственными своими руками" въ то время, какъ весталка Рея Сильвія на глазахъ богини разрѣшилась отъ бремени близнецами -- Ремомъ и Ромуломъ". Здѣсь бы можно было съ большимъ основаніемъ привести показаніе добросовѣстнаго Павзанія (Corinth. II, 35 § 2), который дѣйствительно не нашелъ въ храмѣ Гестіи (или Весты) идола богини, а видѣлъ тамъ только жертвенникъ съ неугасимымъ пламенемъ {Впрочемъ, внѣ храма Весты Павзаній не разъ встрѣчалъ изображенія этой богини. До нашего времени дошло нѣсколько такихъ идоловъ, которые, впрочемъ, вообще трудно отличить отъ изображеній весталокъ. См. О. Müller Handbuch d. Arch., стр. 565.}.
Огонь Весты, замѣнявшій ея изображеніе и безпрестанно-поддерживаемый весталками, "почитался квиритами не ради полезности своей, но какъ божественная сила природы, равно какъ и вода". Вслѣдъ за этими словами слѣдуютъ у автора доказательства касательно того, въ какомъ почетѣ были у квиритовъ (отчего же не у плебеевъ?) эти священныя стихіи. Вотъ нѣкоторыя изъ этихъ доказательствъ: "нельзя было тушить лампы" или "никому, даже врагу, нельзя было запретить взять огня изъ лампы", или "нельзя было взять огня съ алтаря боговъ для обыкновеннаго употребленія" и тому подобные доводы (стр. 12), которые нашъ авторъ подкрѣпляетъ въ этомъ мѣстѣ авторитетомъ Плутарха и Плавта. Вообще авторъ съ благодарностью принимаетъ всякое свидѣтельство древности, нерѣдко не обращаетъ никакого вниманія на то, идетъ ли оно къ дѣлу или нѣтъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ не хочетъ видѣть, что въ древнихъ писателяхъ разсѣяно множество замѣтокъ нелѣпыхъ до крайности и неимѣющихъ никакого значенія. Тутъ же авторъ почему-то счелъ нужнымъ перечислить всѣ слова, находящіяся, по его мнѣнію, въ этимологической связи съ существительнымъ flатта. Здѣсь онъ прежде всего указываетъ намъ на слово flаттеит (а не flammeus, какъ онъ пишетъ), которое означало свадебный нарядъ римской невѣсты, состоявшій изъ покрывала ярко-желтаго цвѣта {О нарядѣ римской невѣсты см. въ разбираемомъ томѣ "Проп.", стр. 242.}. Мы тоже думаемъ, что flаттеит, происходитъ отъ flатта, но не можемъ, однако, не спросить, съ какою цѣлью указываетъ намъ авторъ на это слово? Какое отношеніе имѣетъ этотъ костюмъ къ предполагаемой авторомъ символической религіи патриціевъ? Еслибъ въ приведенныхъ имъ древнихъ свидѣтельствахъ, въ которыхъ идетъ рѣчь о flаттеит, этотъ нарядъ исключительно присвоивался только дѣвушкамъ изъ патриційскихъ фамилій, то мы бы, по-крайней-мѣрѣ, поняли, почему авторъ счелъ необходимымъ выписать эти цитаты; но въ нихъ объ этомъ не говорится ни слова. Г. Крюковъ продолжаетъ: "даже имя flamines заставляетъ видѣть въ нихъ жертвоприносіггелей пламени, которые раздували огонь на алтаряхъ боговъ". Слѣдовало бы ожидать, что и слово flатеи авторъ произведетъ отъ[ І атта, но въ примѣчаніи къ этому мѣсту (примѣч. 132) онъ лаконически прибавляетъ: "отъ flare какъ[ І атта". Здѣсь опять большой недосмотръ и опять самая странная этимологія, ибо ни flатеи въ значеніи Фламина, ни flатта ничего не имѣютъ общаго съ глаголомъ flare { Flamma очевидно имѣетъ одинаковый корень съ греческимъ словомъ ϕλέγμα, въ эолическомъ діалектѣ ϕλέμμα, и съ глаголомъ ϕλέγω -- воспламеняю, откуда и ϕλὸξ == пламя, Flamme и т. д. Точно также не находятся ни въ какой связи съ глаголомъ flare и слово flamen, въ значеніи жреца. Древніе грамматики очень-неправильно производятъ его отъ pileus, ilium и т. д. Есть другое слово flатеи (тоже, что flatus дуновеніе), которое не состоитъ ни въ какой этимологической связи съ предъидущимъ словомъ flатеи и дѣйствительно происходитъ отъ глагола flare. }.
Переходя къ ближайшему разсмотрѣнію характеристики символическаго культа Нумы, представленной г. Крюковымъ, мы считаемъ нужнымъ еще разъ возвратиться къ мнѣнію его о томъ, что этотъ культъ былъ безобразный. "Божества Нумы (говоритъ нашъ авторъ, стр. II) были совершенно-неспособны принять опредѣленную человѣческую форму. Въ этомъ случаѣ они имѣли много общаго съ божествами пеласгическими. Ни тѣ, ни другія не считались божественными личностями, какъ боги греческіе (гелленскіе), по были вообще силы міра и могли, слѣдовательно, являться только подъ неопредѣленною формою символа".