Недостатокъ мѣста не позволяетъ намъ заняться повѣркою множества другихъ недомолвокъ и ошибочныхъ положеній, которыя на каждомъ шагу встрѣчаются въ І-й главѣ разбираемаго нами сочиненія. Мы не можемъ, однако, не обратить вниманія на совершенно-ошибочный взглядъ г. Крюкова на rex sаcrificulus, потому-что, какъ извѣстно (см. "Библіографическій Словарь", ч. I, стр. 441), этотъ жреческій санъ въ особенности навелъ его на мысль о религіозномъ различіи патриціевъ и плебеевъ, и нашъ авторъ собирался посвятить изслѣдованію этого предмета особенную главу, которая должна была служить дополненіемъ къ первымъ двумъ изданнымъ отдѣламъ его сочиненія. По мнѣнію г. Крюкова (стр. 17), царь-жертвоприноситель (rex sаcrificulus) былъ прямымъ наслѣдникомъ царей не квиритскихъ, а жреческія должности квиритскихъ царей были переданы (по уничтоженіи царской власти) понтифексамъ и фламинамъ. Само-собою разумѣется, что такое мнѣніе нисколько не оправдывается древними свидѣтельствами, а доводы самого автора и въ этомъ случаѣ совершенно-неудовлетворительны. Что, напримѣръ, доказываютъ подобныя слова? "Уже одно то обстоятельство, что Таркиппій Гордый, ненавистный патриціямъ (извѣстно, что онъ столько же былъ ненавистенъ и плебеямъ), былъ rex sаcrificulus, и что regia regis sacrificuli находилась въ домѣ его, доказываетъ намъ, что rex sаcrificulus былъ жреческимъ наслѣдникомъ царей неквиритскихъ". Авторъ при этомъ совершенно забываетъ, что достоинство царя-жергвоприносителя возникло въ Римѣ въ началѣ періода республики, и что, слѣдовательно, ни Тарквиній Гордый, ни кто-либо другой изъ римскихъ царей не могъ называться rex sаcrificulus. Обстоятельства, послужившія поводомъ къ установленію въ Римѣ этого жреческаго сана, объясняются очень-просто. Дѣло въ томъ, что римскіе цари, составлявшіе средоточіе высшей власти (гражданской, военной и духовной) были, между-прочимъ, и верховными жрецами въ своемъ государствѣ. Извѣстно, что гіератическія формы государства вездѣ отличаются стойкостью и нелегко подчиняются переворотамъ, дающимъ государству иной видъ. Реформа, испытанная Римомъ въ означенную эпоху существованія его, также коснулась только гражданскаго его устройства и отнюдь не духовнаго. Потому, даже по изгнаніи царей, которые, какъ мы уже замѣтили, между-прочимъ, облечены были высшею жреческою властью, власть эта должна была остаться въ рукахъ царя, и для отправленія разныхъ религіозныхъ церемоній возникъ въ это время новый санъ царя-жертвоприносителя (rex sacrorum или sаcrificulus). Въ-сущности это было пустое имя, потому-что rex s. не получилъ никакого гражданскаго значенія; и хотя занималъ, повидимому, первое мѣсто въ ряду римскихъ жрецовъ, но даже и въ духовномъ управленіи былъ подчиненъ великому понтифексу (pontifex inaximus).
Переходимъ ко второй и послѣдней главѣ сочиненія г. Крюкова, которая имѣетъ заглавіемъ: "Отношеніе квиритскаго и анѳропоморфическаго культа къ патриціямъ и плебеямъ". Здѣсь авторъ подвергаетъ ближайшему разсмотрѣнію плебейскій культъ и старается убѣдить читателей своихъ въ томъ, что первоначальныя различія римской религіи совершенно совпадали съ племеннымъ различіемъ древнѣйшихъ обитателей Рима. Парадоксы и доказательства автора въ этой части статьи его до крайности произвольны и напрасно онъ надѣялся, при посредствѣ ихъ, "возвысить свои предположенія до яснаго сознанія". Логическая несостоятельность этихъ парадоксовъ до-того бросается въ глаза даже неопытному читателю, что мы считаемъ совершенно-излишнимъ останавливаться на подробномъ ихъ разсмотрѣніи.
Длятого, чтобъ уяснить это парадоксальное тождество религіознаго различія римскаго народа съ племеннымъ его различіемъ, авторъ въ началѣ второй главы старается доказать, что плебеи въ древнемъ Римѣ были попреимуществу этрусками и, въ противоположность символопоклонникамъ-квиритамъ, держались этрусской вѣры. Все этрусское является у г. Крюкова исключительно плебейскимъ и всѣ этрусскіе элементы римской жизни были первоначально, по его убѣжденію, рѣшительно-чуждыми патриціямъ. Еслибъ г. Крюкову удалось критически оправдать это оригинальное мнѣніе, то онъ бы дѣйствительно сдѣлалъ большое открытіе въ наукѣ римскихъ древностей. Доказать этого, однако, невозможно, и всѣ свидѣтельства, которыя во множествѣ приводитъ авторъ, безъ всякой, впрочемъ, критической ихъ оцѣнки, подтверждаютъ только давнишнее и общепринятое мнѣніе о томъ, что Этрурія оказала въ свое время рѣшительное вліяніе на цѣлый народъ римскій, а отнюдь не на какую-нибудь отдѣльную часть его. Дѣйствительно умственное вліяніе Этруріи на Римское Государство въ первый періодъ его существованія несомнѣнно. Оно представляетъ собою историческую аксіому и показаніе Ливія (IX, 36 гл.) о томъ, что этрусское образованіе имѣло въ эту пору въ Римѣ такое же значеніе, какое впослѣдствіи греческое, подтверждается всѣми другими свидѣтельствами древности. Нѣтъ сомнѣнія, что римляне завяли весьма-многое изъ религіозныхъ и политическихъ учрежденій этрусковъ и, сознавая ихъ умственное превосходство надъ собою, нерѣдко отдавали имъ дѣтей своихъ на воспитаніе. У древнихъ писателей (напримѣръ, у Ливія IX, 36 и V, 27) не разъ упоминается объ этрусскихъ школахъ, въ которыхъ молодые римляне, преимущественно изъ знатныхъ фамилій, получали свое образованіе. Другаго образованія въ разсматриваемое нами время не могло и быть въ Италіи (разумѣется, за исключеніемъ южной части ея, или великой Греціи), потому-что всѣ племена, населявшія страну эту, находились еще въ первобытномъ состояніи и далеко уступали этрускамъ, къ которымъ уже успѣла проникнуть въ эту пору греческая цивилизація. Это образованіе, которое Этрурія передавала Риму, преимущественно было направлено къ изученію религіозныхъ вѣрованій и обрядовъ этрусскихъ и несомнѣнно, что патриціи пользовались имъ наравнѣ съ плебеями. На это мы имѣемъ доказательства во всякомъ случаѣ не менѣе сильныя, чѣмъ тѣ, которыя приводитъ, въ подтвержденіе своей теоріи, нашъ авторъ. Ограничимся здѣсь указаніемъ на свидѣтельство Валерія Максима, которое мы находимъ въ самомъ началѣ его сборника (I, 1, § I). Изъ словъ Валерія Максима, въ исторической вѣрности которыхъ, послѣ всего сказаннаго, мы не имѣемъ никакого нрава сомнѣваться, видно, что въ отдаленную пору существованія Рима десять молодыхъ людей изъ самыхъ знатныхъ римскихъ фамилій (principum filii) постоянно, по опредѣленію Сената, отдавались въ пауку къ этрускамъ для изученія ихъ религіи {Вотъ слова Валерія М.: Tantum autem Studium antiquis non solum servandae, sed etiam amplificandae religionis fuit, ut, florentissima turn et opulentissima civitate, decern principum filii scto singulis Hetruriae populis, percipiendae sacrorum disciplinae gratia, traderentur.}. Прибавимъ, что подъ "principum filii" необходимо разумѣть въ приведенныхъ словахъ Валерія Максима дѣтей римскихъ патриціевъ потому-что въ то время, о которомъ здѣсь идетъ рѣчь, не образовалась еще въ Римѣ, въ противоположность родовой патриційской аристократіи, аристократія плебейская, бюрократическая, извѣстная подъ именемъ nobilitas imaginum.
Неудивительно послѣ этого, что нашему автору не удалось доказать, что этрусская цивилизація (а вмѣстѣ съ нею и религія) коснулась однихъ только плебеевъ и нисколько не подѣйствовала на патриціевъ; но, во всякомъ случаѣ, онъ могъ бы уволить своихъ читателей отъ доказательствъ въ родѣ тѣхъ, которыя мы находимъ на 38 и 39-й стр. его сочиненія. Вотъ эссенція тѣхъ доводовъ, которыми г. Крюковъ хочетъ убѣдить насъ въ тождествѣ этрусскаго элемента съ плебейскимъ: Ремесла и торговля (говоритъ онъ) были въ Римѣ этрусскаго происхожденія; ремеслами и торговлею занимались въ Римѣ плебеи, а не патриціи: стало-быть, плебеи и этруски одно и то же, а патриціи не этруски. Никого не удивитъ, надѣемся, что римскіе патриціи, подобно англійскимъ лордамъ и французскимъ маркизамъ, никогда не были ремесленниками, но вѣдь ими не были также и плебеи. Вообще авторъ нѣсколько разъ смѣшиваетъ въ своемъ сочиненіи плебеевъ съ кліентами и не уяснилъ себѣ, какъ видно, характера этихъ двухъ классовъ римскаго народа. Теперь уже всѣми признано, что ремеслами занимались въ Римѣ преимущественно кліенты, находившіеся въ такой тѣсной связи съ патриціями. Въ число этихъ ремесленниковъ, конечно, часто вступали обѣднѣвшіе граждане изъ плебеевъ, но этотъ классъ народа, по справедливому замѣчанію Нибура, преимущественно состоялъ изъ поземельныхъ владѣтелей и земледѣльцевъ (Landwirtheil und Feldarbeitern).
Къ числу парадоксальныхъ странностей, которыя мы встрѣчаемъ въ разбираемомъ отдѣлѣ, сочиненія г. Крюкова, принадлежитъ и мнѣніе его о томъ, что первоначальные римскіе всадники (equites) также были плебеи {Желающимъ ближе ознакомиться съ исторіею римскихъ всадниковъ, указываемъ на монографію Маркварта (Marquardt): "Historiae equitum romanorum, libri IV. Berol. 1840.}. Трудно дать себѣ отчетъ въ томъ, какимъ образомъ авторъ могъ дойдти до этого убѣжденія. Всѣ древнія свидѣтельства согласны въ томъ, что всадники выбирались изъ курій; самъ г. Крюковъ признаетъ, въ первой главѣ своего сочиненія, римскія куріи чисто-патриційскимъ учрежденіемъ и даже утверждаетъ (на стр. 23), что эти куріи "были общими часовнями копій и священными мѣстами символическаго (то-есть патриційскаго) культа". Какимъ же образомъ согласить съ этимъ мнѣніемъ автора слѣдующія слова его (стр. 28): "въ новѣйшее время утверждаютъ, правда, всѣ вообще, слѣдуя Нибуру, что всадники находились въ близкихъ отношеніяхъ съ патриційскими куріями, и что этотъ институтъ былъ чисто -- патриційскій; но celeres (другое названіе equites) уже потому не могли имѣть ничего общаго съ куріями, что у нихъ были, какъ говорятъ, вѣрныя свидѣтельства, свои особенныя сакры, совершенно-отличныя отъ курій; былъ даже особенный жрецъ". Мы не постигаемъ, съ какою цѣлью авторъ замѣшалъ тутъ имя Нибура, который въ этомъ случаѣ произноситъ не свою собственную догадку, а повторяетъ мнѣніе общепринятое какъ въ-древности, такъ и въ новой паукѣ. Гдѣ доказательство, что у всадниковъ были свои особенныя сакры, отличныя отъ курій, былъ даже особенный жрецъ? Въ 450 примѣчаніи, на которое ссылается авторъ вслѣдъ за выписаннымъ мѣстомъ, говорится только, что начальникомъ конницы былъ tribunus celerum. Это не новость; по гдѣ же указанія на то, что tribunus celerum былъ въ тоже время жрецомъ всадниковъ? "Мы, правда, не знаемъ (прибавляетъ авторъ, стр. 38), въ чемъ состояла его жреческая должность". Очень-естественно, что мы этого не знаемъ, потому-что tribunus celerum никогда не былъ жрецомъ. Но положимъ, что всадники имѣли свои сакры и своего жреца -- что жь изъ этого слѣдуетъ? Каждая курія имѣла также своего жреца и свои сакры; даже каждый родъ (gens) имѣлъ свои sacra privata. Точно также каждый городской и подгородный участокъ (vicus и pagus), вслѣдствіе организаціи, которую далъ Римскому Государству Сервій Туллій, имѣлъ свои сакры (compitalia и paganalia) и т. д. Слѣдуетъ ли, однако, изъ этого, что въ Римѣ было столько религій, сколько было курій, городскихъ и подгородныхъ участковъ и т. д.?
Приведенному доказательству плебейскаго характера сословія римскихъ всадниковъ предшествуютъ въ статьѣ г. Крюкова другія, въ томъ же родѣ. Такъ на стр. 36 авторъ основываетъ тождество римскихъ всадниковъ съ плебеями, а вмѣстѣ съ тѣмъ и съ этрусками, на томъ, что эти equites назывались также celeres. Римскіе грамматики оставили намъ, но своему обыкновенію, нѣсколько производствъ этого послѣдняго названія, которыя собралъ Сервій въ одномъ изъ примѣчаній своихъ къ "Энеидѣ" (XI, 603). Отъ Сервія мы узнаёмъ, что нѣкоторые въ древности производили это слово отъ существительнаго celeritas (и принимали, слѣдовательно, celer за прилагательное въ настоящемъ его значеніи скорый, быстрый), а другіе приводили его въ этимологическую связь съ греческимъ словомъ κέλης (конь, лошадь). Нашъ авторъ умалчиваетъ объ этихъ двухъ производствахъ и останавливается на третьемъ, по которому celeres получили это имя отъ предводителя своего Целера (Celer), который въ римскихъ преданіяхъ является убійцею Рема {Основываясь на случайномъ сходствѣ имени Celer съ Celes (Уіbenna), который въ римской сагѣ является современникомъ Ромула и предводителемъ этрусковъ, авторъ объявляетъ (ibid), безъ всякаго, впрочемъ, достаточнаго повода, что Celer и Celes одно и то же лицо.}. Затѣмъ авторъ отъискалъ у одного ничтожнаго византійскаго версификатора и грамматика (Iohannes Tzetzes), жившаго въ XII вѣкѣ нашей эры, показаніе о томъ, что этотъ сказочный Целеръ былъ этрускъ; а такъ-какъ этрускъ и плебей у нашего автора одно и то же, то этого показанія для него достаточно, чтобъ построить на немъ новую свою теорію о тождествѣ всадниковъ и плебеевъ. Впрочемъ, у автора есть и другія доказательства вѣрности этой теоріи. Преданіе (говоритъ онъ, ibid) приписываетъ этому Целеру "надзоръ за работами при построеніи Рима; а такъ-какъ способъ построенія былъ этрусскій, то нельзя не принять, что первый tribunus celerum былъ этрускъ, и celeres, которыми онъ начальствовалъ, пришли въ Римъ, ежели не всѣ, то побольшой-части, изъ Этрурш". Кромѣ-того, внѣшнія отличія (insignia) всадниковъ (говоритъ авторъ, ibid.), были этрусскаго происхожденія и при этомъ забываетъ, что такого же происхожденія были внѣшнія отличія (sella curulis, sceptrum, diadema и пр.) римскихъ царей не только неквиритекихъ, но и квиритскихъ. Однимъ изъ весьма-сильныхъ доказательствъ служитъ для автора въ настоящемъ случаѣ и то обстоятельство, что, по словамъ Сервія, "въ древнія времена въ Римѣ было чрезвычайно-мало лошадей", и что "кони (которыхъ авторъ также относитъ къ числу инсигній всадниковъ) вывозимы были вообще въ Римъ изъ Этруріи". Если кони были изъ Этруріи, то, по мнѣнію автора, нѣтъ ничего удивительнаго, если оттуда же были и всадники. Мы не видимъ, какое отношеніе этрусскіе кони имѣютъ къ римскимъ всадникамъ и полагаемъ, что не было никакой нужды смѣшивать людей съ лошадьми. Заключимъ этимъ замѣчаніемъ разсмотрѣніе оригинальнаго трактата о римскихъ всадникахъ, который мы встрѣчаемъ въ разбираемомъ сочиненіи, и перейдемъ къ другимъ его отдѣламъ.
Уже въ концѣ первой главы статьи своей (стр. 30) г. Крюковъ объявляетъ, что, въ противоположность регіи, этого, по его словамъ, панѳеона квиритскихъ боговъ-копій, средоточіемъ плебейской анѳропоморфической религіи служилъ Капитолій. Доводы, представленные авторомъ въ подкрѣпленіе этого парадокса, едва-ли и въ настоящемъ случаѣ найдутъ сочувствіе въ ученомъ мірѣ. "Есть извѣстія (говоритъ онъ на стр. 41), что постройка его (Капитолія) совершена была при помощи плебеевъ и вспомоществованіемъ союзниковъ". Это открытіе, вѣроятно, не удивитъ никого изъ читателей, потому-что никто изъ нихъ, безъ-сомнѣнія, не предполагаетъ, что между римскими патриціями можно было найдти каменьщиковъ и плотниковъ. Само-собою разумѣется, что римскіе патриціи не участвовали въ сооруженіи Капитолія по той же причинѣ, по которой древніе русскіе бояре не принимали участія при постройкѣ московскаго Кремля. Въ числѣ доказательствъ, что Капитолій былъ средоточіемъ плебейскаго культа, авторъ приводитъ (ibid) и слѣдующее: "Во время галльскаго нашествія патриційскіе жрецы предпочли лучше зарыть свои святыни въ землю или перенести въ чуждый городъ, нежели отдать ихъ подъ защиту Капитолія, ненавистнаго богамъ ихъ". Изъ древнихъ свидѣтельствъ и, между-прочимъ, изъ словъ Тита Ливія и Валерія Максима, на которыя при этомъ ссылается г. Крюковъ, мы знаемъ, что во время галльской катастрофы, римляне отвезли нѣкоторые священные предметы въ городъ Церо (Caere). Авторъ при этомъ забываетъ, что Цере былъ городъ этрусскій, слѣдовательно, по его же собственной теоріи, столь же ненавистный патриційскимъ жрецамъ и квиритскимъ богамъ, какъ и Капитолій.
Оставляемъ въ сторонѣ перечень боговъ, которые, по убѣжденію г. Крюкова, принадлежали къ этрусско-анѳропоморфическому культу, и укажемъ только на заключительный выводъ (стр. 4-6), которымъ нашъ авторъ завершаетъ свое ученіе о томъ, что все этрусское было въ древнемъ Римѣ плебейскимъ, а все латинское и сабинское -- квиритскимъ {Въ томъ же смыслѣ выражается авторъ и на стр. 36: "Въ-самомъ-дѣлѣ, какъ сабинскій элементъ былъ, такъ-сказать, главною закваскою латинской субстанціи патриційскаго племени, точно такъ же элементъ этрусскій былъ еще болѣе-сильною закваскою въ латинскихъ плебеяхъ".}. О первомъ изъ этихъ пунктовъ мы уже говорили; касательно же втораго, авторъ сообщаетъ намъ, что "самымъ важнымъ доказательствомъ латинскаго происхожденія квиритскаго культа служитъ тождество религіозныхъ обрядовъ сосѣднихъ латинскихъ племенъ съ религіею римскихъ квиритовъ". Затѣмъ авторъ доказываетъ, при помощи множества цитатъ, что религія жителей Альбы, Лавиніума, Тибура, Тускула, Пренесты и другихъ латинскихъ городовъ, была та же самая, которую исповѣдывали жители Рима. Нѣтъ особенной необходимости прибавлять, что изъ всѣхъ свидѣтельствъ, приводимыхъ авторомъ, видно, что это тождество вѣрованій жителей Лаціума съ вѣрованіями древнихъ римлянъ касалось всѣхъ сословій, а не исключительно одного какого-либо класса римскаго народонаселенія. Но г. Крюковъ упорно настаиваетъ на томъ, что жители Лаціума были единовѣрцами однихъ только патриціевъ. Считаемъ совершенно-излишнимъ серьёзно опровергать такое ничѣмъ неоправдываемое мнѣніе и только спросимъ, что выигрываетъ отъ этого теорія автора и въ чемъ состоитъ заключительное ея слово? Не-уже-ли въ томъ, что всѣ латинскіе города были населены патриціями, и что каждый житель такого города, кто бы онъ ни былъ, какъ единовѣрецъ патриціевъ, имѣлъ право на вступленіе въ ихъ сословіе? Вотъ оригинальный результатъ, къ которому привело г. Крюкова его изслѣдованіе.
Отвергая дуализмъ, предполагаемый г. Крюковымъ въ древнѣйшемъ римскомъ культѣ, мы нисколько, однако, не намѣрены доказывать, что въ Римѣ при самомъ его началѣ существовала одна государственная религія; напротивъ, очень-естественно, что здѣсь, какъ въ центрѣ Италіи, къ которому тяготѣли всѣ племена, населявшія эту страну, издревле должно было происходить броженіе религіозныхъ вѣрованій. (Отсюда мы объясняемъ также происхожденіе римскихъ sacra privata, или gentilicia). Но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобъ все римское народонаселеніе распадалось по своимъ вѣрованіямъ на два отдѣла: патриційскій и плебейскій. Это религіозное броженіе было общимъ какъ для патриціевъ, такъ и для плебеевъ, потому-что оба эти сословія составились изъ разнородныхъ частей и представляли собою, какъ принимаетъ и самъ авторъ, colluvies gentium, то-есть пеструю смѣсь изъ многихъ Фамилій. Даже впослѣдствіи, когда изъ этихъ частныхъ вѣрованій и другихъ элементовъ выработалась государственная религія, никогда она не имѣла въ Римѣ общаго и для всѣхъ въ равной степени нравственно-обязательнаго значенія. Не находя твердой опоры въ самой религіи, которая безпрерывно видоизмѣнялась фантазіею поэтовъ и художниковъ и тѣмъ смысломъ, который старались придать ей философы и люди правительственные, имѣвшіе въ виду государственныя цѣли. римляне, какъ и всѣ язычники, ни въ какую пору не могли отличаться особенною стойкостью своихъ религіозныхъ убѣжденіи и вѣрованій. Уже этой одной причины достаточно, чтобъ понять, что знаменитая борьба патриціевъ съ плебеями не могла имѣть религіозной основы. Если плебеи, между-прочимъ, домогались такъ настойчиво мѣста въ римской іерархіи, то это потому, вопервыхъ, что они стремились къ совершенно-равнымъ правамъ съ патриціями, а вовторыхъ -- и это, безъ-сомнѣнія, главное -- потому-что въ Римѣ болѣе, чѣмъ гдѣ-нибудь, жреческій санъ былъ соединенъ съ политическимъ значеніемъ. Однимъ словомъ: характеръ борьбы плебеевъ съ патриціями такъ ясно и рѣзко выдается въ римской исторіи, что всякое стараніе придать этому явленію какое бы то ни было значеніе помимо политическаго, необходимо должно повести къ парадоксамъ совершенно-произвольнымъ и ничѣмъ-неоправдываемымъ.
Другая причина, но которой изслѣдованіе нашего автора совершенно не удалось и не удовлетворяетъ требованіямъ критики, заключается въ томъ, что онъ коснулся въ своемъ трудѣ вопросовъ изъ того періода римской исторіи, который до-сихъ-поръ представляетъ еще неразрѣшенную и, можетъ-быть, никогда-неразрѣшимую загадку для историка. Извѣстно, что древніе писатели не прослѣдили систематически ни одной стороны своей жизни. Они оставили намъ только множество разсѣянныхъ замѣтокъ о различныхъ сторонахъ римскаго быта, и эти замѣтки, чѣмъ далѣе проникаютъ въ глубь исторіи, тѣмъ становятся запутаннѣе и отрывочнѣе. Дѣло критики; отдѣлить истину отъ сказки въ этомъ множествѣ древнихъ извѣстій и преданій и умѣть соединить все это въ стройное и гармоническое цѣлое. Трудность такой работы значительно увеличивается постоянно-разнорѣчивыми показаніями древнихъ авторовъ объ одномъ и томъ же предметѣ, такъ-что, на основаніи этихъ свидѣтельствъ, можно доказывать что угодно. Главная причина этого разногласія въ свидѣтельствахъ древнихъ писателей заключается, конечно, въ различіи времени, въ которое они жили, въ личномъ ихъ характерѣ, то-есть въ различіи ихъ убѣжденій и взглядовъ на вещи я, наконецъ, въ большей или меньшей степени ихъ образованности и добросовѣстности. Многіе изъ этихъ писателей очень-простодушно и легковѣрно повторяютъ древнія сказочныя преданія -- плодъ народной фантазіи, или, что еще хуже, пускаются въ ложный прагматизмъ, стараются міръ сказокъ превратить въ исторію и построить на этомъ шаткомъ фундаментѣ никогда-небывалую древность.