-- Объ этомъ-то мы и поговоримъ. Ты знаешь, какой вчера былъ праздникъ? Ты бы пришелъ въ умиленіе, присутствуя на немъ.
И съ внезапнымъ восторгомъ, забывъ свою досаду, онъ началъ, съ наслажденіемъ художника, разсказывать о вчерашней церемоніи въ церкви тѣхъ, кого онъ нарицательно называлъ Отцами. Первое воскресенье мѣсяца: необычайный праздникъ. Полный храмъ, служащіе и рабочіе фирмы Дюпонъ были со своими семьями, почти всѣ (а, Ферминъ?) почти всѣ; отсутствовали очень немногіе. Проповѣдь произносилъ падре Урицабалъ, великій ораторъ, ученый, заставившій плакать всѣхъ (а, Монтенегро?) всѣхъ!.. кромѣ тѣхъ, кого не было. А затѣмъ наступилъ самый трогательный актъ. Онъ, въ качествѣ главы дома, приблизился къ алтарю, окруженный своей матерью, женой, двумя братьями, прибывшими изъ Лондона; за ними слѣдовалъ главный штабъ фирмы, а дальше всѣ, ѣвшіе хлѣбъ Дюпоновъ, со своими семействами, а наверху, на хорахъ, органъ игралъ нѣжнѣйшія мелодіи. Донъ Пабло воодушевлялся, вспоминая о красотѣ праздника; глаза его блестѣли, влажные отъ волненія, и онъ вдыхалъ воздухъ, какъ будто еще ощущалъ запахъ воска и ладона, и ароматъ цвѣтовъ, положенныхъ его садовникомъ на алтарь.
-- И какъ хорошо на душѣ послѣ такого праздника!-- прибавилъ онъ съ восхищеніемъ.-- Вчера былъ одинъ изъ лучшихъ дней моей жизни. Можетъ ли быть что-нибудь болѣе святое? Воскрешеніе добрыхъ временъ, простыхъ обычаевъ; господинъ, причащающійся вмѣстѣ съ слугами. Теперь ужъ нѣтъ господъ, какъ въ старину, но богачи, крупные промышленники, коммерсанты должны подражать примѣру старины и являться передъ Богомъ въ сопровожденіи всѣхъ тѣхъ, кому они даютъ хлѣбъ.
Но тутъ же, переходя отъ растроганности къ гнѣву, съ внезапностью импульсивной натуры, онъ взглянулъ на Фермина, какъ будто до сихъ поръ, говоря о праздникѣ, забылъ о немъ.
-- А ты не пришелъ!-- воскликнулъ онъ, краснѣя отъ негодованія, и смотря на него съ раздраженіемъ.-- Почему? Но не лги: предупреждаю тебя, я все знаю.
И онъ продолжалъ говорить въ угрожающемъ тонѣ. Впрочемъ, онъ самъ виноватъ, если ему приходится терпѣть неповиновеніе въ собственной конторѣ. У него было два служащихъ-еретика, французъ и норвежецъ, ведущихъ иностранную корреспонденцію, которые, подъ тѣмъ предлогомъ, что они не католики, подавали дурной примѣръ, не присутствуя на воскресныхъ службахъ. И Ферминъ, на основаніи того, что путешествовалъ, жилъ ихъ Лондонѣ и прочелъ нѣсколько книжонокъ, отравившихъ его душу, считалъ себя вправѣ подражать имъ. Можетъ быть, онъ иностранецъ? Или его не крестили при рожденіи? Или онъ считалъ себя выше остальныхъ, оттого что ѣздилъ въ Англію на счетъ его покойнаго отца?..
-- Но этому будетъ положенъ конецъ, -- продолжалъ Дюпон, возбуждаясь собственными словами.-- Если эти иностранцы не пожелаютъ ходить въ церковь, какъ всѣ, я ихъ уволю: не желаю, чтобъ они подавали дурной примѣръ въ моемъ домѣ и служили тебѣ предлогомъ для еретическихъ дѣяній.
Монтенегро эти угрозы не внушали страха. Онъ слышалъ ихъ много разъ: послѣ воскреснаго торжественнаго служенія, хозяинъ всегда говорилъ объ увольненіи иностранцевъ; но затѣмъ коммерческія соображенія заставляли его смягчить рѣшеніе, въ виду цѣнныхъ услугъ, оказываемыхъ ими въ конторѣ.
Но Ферминъ встревожился, когда донъ-Пабло, измѣнившись въ лицѣ и съ холодной ироніей, настойчиво началъ спрашивать его, гдѣ онъ провелъ вчерашній день.
-- Ты думаешь, я не знаю, -- продолжалъ онъ.-- Не оправдывайся, Ферминъ, не лги. Я вѣдь все знаю. Хозяинъ-христіанинъ долженъ заботиться не только о тѣлѣ, но и о душѣ своихъ служащихъ. Мало того, что ты бѣжалъ отъ Дома Господня, ты провелъ день съ этимъ Сальватьеррой, только что освобожденнымъ изъ тюрьмы, гдѣ онъ долженъ бы оставаться до конца своихъ дней.