Она находилась во власти предразсудка простой женщины, смѣшивающей невинность съ физической дѣвственностью. Женщина могла быть женой только того мужчины, которому приносила, какъ дань подчиненія, неприкосновенность своего тѣла. Она должна была быть такой же, какъ ея мать, какъ всѣ хорошія женщины, которыхъ она знала. Дѣвственность тѣла была такъ же необходима, какъ любовь, и если она утрачивалась, хотя бы случайно, безъ участія ея воли, нужно было покориться, склонить голову, сказать прости счастью, и одиноко и печально продолжать жизненный путь, въ то время, какъ несчастный любовникъ удалялся искать новую урну любви, закрытую и нетронутую.

Для Маріи де-ла-Луцъ зло было непоправимо. Она любила Рафаэля; отчаяніе молодого человѣка усиливало ея страсть, но она никогда не заговоритъ съ нимъ. Она шла на то, чтобъ ее считали жестокой, скорѣе, чѣмъ обманутъ любимаго человѣка. Что скажетъ на это Ферминъ. Развѣ она не должна оттолкнуть своего жениха, хотя бы это и разбило ей сердце?

Ферминъ молчалъ, опустивъ голову и закрывъ глаза, съ неподвижностью смерти. Онъ казался трупомъ, стоящимъ на ногахъ. И вдругъ въ немъ проснулся звѣрь, возстающій и рычащій передъ не счастіемъ.

-- А, сука, проклятая!-- заревѣлъ онъ.-- Шкура!...

И самое страшное оскорбленіе женской добродѣтели сорвалось съ его губъ. Онъ сдѣлалъ шагъ впередъ, съ блуждающими глазами и поднятымъ кулакомъ. Дѣвушка, послѣ мучительной исповѣди погрузившаяся въ нечувствительность идіотовъ, не закрыла глазъ, не шевельнула головой, чтобы избѣжать удара.

Рука Фермина упала, не коснувшись ея. То была вспышка бѣшенства, и только. Монтенегро не считалъ себя въ правѣ карать сестру. Въ кровавомъ туманѣ, застилавшемъ его глаза, передъ нимъ блеснули синіе очки Сальватьерры, его холодная улыбка безпредѣльной доброты. Что сдѣлалъ бы учитель, если бъ былъ здѣсь? Простилъ бы несомнѣнно; окружилъ бы жертву безграничнымъ состраданіемъ, которое ему внушали грѣхи слабыхъ. Кромѣ того, главнымъ виновникомъ было вино: золотой ядъ, дьяволъ янтарнаго цвѣта, распространяющій своимъ ароматомъ безуміе и преступленіе.

Ферминъ долго молчалъ.

-- Обо всемъ этомъ, -- сказалъ онъ, наконецъ, -- ни слова отцу. Бѣдный старикъ умеръ бы.

Марикита кивнула въ знакъ согласія.

-- Если увидишься съ Рафаэлемъ, -- продолжалъ онъ, -- тоже ни слова. Я знаю его: бѣдняга попалъ бы на каторгу по твоей винѣ.