-- Представь себѣ, онъ говорилъ, что религія это порожденіе страха и невѣжества, что человѣкъ въ первобытныя времена не вѣрилъ ни во что сверхъественное, но что, не будучи въ состояніи объяснитъ тайны нѣкоторыхъ явленій: молніи, грома, пожара и смерти, онъ выдумалъ Бога. Право, не знаю, какъ я сдержался и не надавалъ ему пощечинъ. А кромѣ этихъ глупостей, онъ былъ славнымъ парнемъ, знающимъ свое дѣло. Но онъ хорошо наказанъ, потому что въ Хересѣ никто не даетъ ему работы, чтобы не раздражить меня, зная, что я прогналъ его изъ своего дома, и теперь онъ бродитъ по свѣту и грызетъ локти съ голода. Кончитъ тѣмъ, что будетъ бросать бомбы, какъ кончаютъ всѣ, отрицающіе Бога.
Довъ Пабло и его служащій медленно дошли до конторы.
-- Знай мое рѣшеніе, Ферминъ, -- сказалъ Дюпонъ, прежде чѣмъ войти.-- Я люблю тебя ради твоей семьи, и потому, что мы были почти друзьями дѣтства. Кромѣ того, ты почти что братъ моего кузена Луиса. Но ты знаешь меня: Богъ выше всего; ради него я способенъ бросить свою семью. Если ты чѣмъ нибудь недоволенъ, скажи; если тебѣ мало жалованья, говори. Я не торгуюсь съ тобой, потому что ты мнѣ симпатиченъ, несмотря на свои глупости. Но не пропускай обѣдни по воскресеньямъ, удались отъ полоумнаго Сальватьерры и всѣхъ пропащихъ людей, присоединяющихся къ нему. А если не сдѣлаешь этого, мы поссоримся, и знаешь, Ферминъ, мы съ тобой плохо кончимъ.
Дюпонъ вошелъ въ кабинетъ, и туда торопливо вбѣжалъ донъ Рамонъ, завѣдующій публикаціями, съ связкой бумагъ, которыя представилъ своему патрону съ улыбкой стараго царедворца.
Монтенегро видѣлъ изъ-за своего стола, какъ патронъ говорилъ съ начальникомъ конторы, перебирая бумаги и задавая вопросы о дѣлахъ, съ выраженіемъ, свидѣтельствующимъ, что всѣ его способности сосредоточены на служеніи дѣлу.
Прошло больше часу, когда Ферминъ услышалъ, что патронъ зоветъ его. Нужно было разобрать одинъ счетъ съ конторой другой бодеги: крупное дѣло, котораго нельзя было обсудитъ по телефону, и Дюпонъ посылалъ Монтенегро, какъ довѣренное лицо. Донъ Пабло, уже успокоившійся за работой, видимо хотѣлъ загладить этимъ отличіемъ суровость, съ которой отнесся къ молодому человѣку.
Ферминъ надѣлъ пальто и шляпу и вышелъ, не спѣша, такъ какъ располагалъ цѣлымъ днемъ для выполненія своего порученія. Хозяинъ не былъ требователенъ въ работѣ. когда видѣлъ повиновеніе. На улицѣ, ноябрьское солнце, нѣжное и мягкое, какъ весной, заливало золотымъ бѣлые дома съ зелеными балконами, прорѣзывающіе линіей своихъ африканскихъ террасъ, темно-синее небо.
Навстрѣчу Монтенегро показался стройный всадникъ въ крестьянскомъ платьѣ. Это былъ смуглый юноша, одѣтый, какъ контрабандисты или благородные бандиты, существующіе только въ народныхъ сказаніяхъ. Конь его шелъ рысью и полы его короткаго камзола изъ Гразалемскаго сукна, съ черными бархатными отворотами, обшитыми шелковыми шнурами, и съ карманами въ видѣ полумѣсяца, на красной подкладкѣ, развѣвались по вѣтру. Шляпа съ широкими и прямыми полями держалась на завязкахъ. Обутъ онъ былъ въ сапоги изъ желтой кожи съ большими шпорами, и ноги предохранялись отъ холода мѣховыми шароварами, вродѣ широкаго фартука, прикрѣпленнаго ремнями. Спереди на сѣдлѣ былъ привязанъ темный плащъ изъ грубой шерстяной ткани, а въ торокахъ мѣшки; сбоку у него болталось двуствольное ружье, спускавшееся вдоль брюха лошади. Онъ ѣхалъ очень красиво, съ изяществомъ араба, точно родился на спинѣ скакуна, и конь и всадникъ составляли одно цѣлое.
-- Oлe! кавалеръ! -- крикнулъ Ферминъ, узнавъ его.-- Здорово, Рафаэхильо!
Всадникъ остановилъ коня, натянувъ поводья такъ, что тотъ поднялся на дыбы.