-- А, въ сущности, онъ не дурной, -- пробормоталъ онъ. Дурной, нѣтъ. Ферминъ вспоминалъ капризную и безпорядочную щедрость, съ которой онъ иногда помогалъ людямъ въ несчастьѣ. Но доброта его была какая-то узкая; онъ раздѣлялъ бѣдныхъ на касты, и взамѣнъ денегъ требовалъ безусловнаго подчиненія тому, что онъ думалъ и любилъ. Онъ былъ способенъ возненавидѣть собственную семью, извести ее голодомъ, если бъ думалъ этимъ служитъ своему Богу, Богу, къ которому питалъ громадную благодарность за то, что онъ помогалъ процвѣтанію дѣлъ фирмы и былъ поддержкой соціальнаго строя.
II.
Когда донъ-Пабло Дюпонъ ѣздилъ со своей семьей пронести день на знаменитомъ виноградникѣ въ Марчамалѣ, однимъ изъ его развлеченій было показывать сеньора Фермина, старичка приказчика, отцамъ іезуитамъ или братьямъ доминиканцамъ, безъ присутствія коихъ не считалъ возможной ни одной удачной поѣздки.
-- Ну-ка, сеньоръ Ферминъ, -- говорилъ онъ, вытаскивая старика на широкую площадку, простиравшуюся передъ постройками Марчамалы, составлявшими почти цѣлый городокъ.-- Покажите-ка свой голосъ; но только покрѣпче, какъ въ тѣ времена, когда вы были изъ красныхъ и шли походомъ въ горы.
Приказчикъ улыбался, видя, что хозяину и его спутникамъ въ сутанахъ или капюшонахъ доставляетъ большое удовольствіе послушать его; но по его улыбкѣ хитраго крестьянина нельзя было узнать, потѣшается ли онъ надъ ними, или польщенъ довѣріемъ барина. Довольный доставить минуту отдыха парнямъ, согнувшимся надъ лозами, сбросивъ пиджаки, и поднимавшими свои тяжеленныя мотыки, онъ подходилъ съ комической важностью къ изгороди площадки и издавалъ протяжный, громоподобный крикъ:
-- Закурива-а-ай!
Сталь мотыкъ переставала сверкать между виноградныхъ лозъ, и длинная вереница рабочихъ, въ растегнутыхъ рубахахъ, потирала руки, затекшія отъ ручки инструмента, и медленно доставала изъ за пояса принадлежности для куренія.
Старикъ слѣдовалъ ихъ примѣру, съ загадочной улыбкой принимая похвалы господъ своему громовому голосу и повелительному тону, какимъ отдавалъ приказанія, свертывалъ сигару и курилъ ее не торопясь, чтобы бѣднягамъ выдалось нѣсколько минутъ отдыха за счетъ добраго настроенія хозяина.
Когда отъ сигары оставался одинъ хвостикъ, господамъ предстояло новое развлеченіе. Онъ снова придавалъ своей походкѣ умышленную деревянность, и дрожащее эхо разносило его голосъ къ ближнимъ холмамъ:
-- Начина-а-ай!..