Послѣ освобожденія, жизнь въ Хересѣ показалась ему печальнѣе и безнадежнѣе, чѣмъ въ крѣпости. Бѣдная мученица умерла за время его отсутствія, оставивъ на попеченіе родственниковъ двоихъ дѣтей, Ферминильо и Марію де-ла-Луцъ. Работы не хватало; былъ избытокъ рабочихъ рукъ, и негодованіе противъ керосинщиковъ, смутившихъ страну, было еще свѣжо; Бурбоны только что вернулись, и богатые боялись допускать въ свои помѣстья тѣхъ, которыхъ недавно видѣли съ ружьемъ въ рукѣ, и которые обращались съ ними за панибрата, позволяя себѣ даже угрожающіе жесты.
Сеньоръ Ферминъ, чтобы не явиться съ пустыми руками къ бѣднымъ родственникамъ, пріютившимъ его малютокъ, рѣшилъ заняться контрабандой. Кромѣ его, Пако изъ Альгара, участвовавшій вмѣстѣ съ нимъ въ походахъ, зналъ это ремесло. Между ними существовало родство по крестинной купели, кумовство, болѣе священное средѣ сельскаго населенія, чѣмъ узы крови. Ферминъ былъ крестнымъ отцомъ Рафаэлильо, единственнаго сына Пако, у котораго тоже умерла жена за время его скитаній и заключенія.
Кумовья совмѣстно взялись за трудныя экспедиціи бѣдныхъ контрабандистовъ. Они странствовали пѣшкомъ, по самымъ отвѣснымъ крутизнамъ горъ, пользуясь знаніями, пріобрѣтенными во время походовъ. Бѣдность не позволяла имъ обзавестись лошадьми, подобно другимъ, гарцовавшимъ караванами, имѣя въ торокахъ по два огромныхъ тюка табаку, съ ружьемъ у передней луки, чтобы храбро провозить контрабанду. Они были скромными тружениками; по прибытіи въ Сен-Рокъ или Альесжирасъ они навязывали на себя три пачки табаку и пускались въ обратный путъ, избѣгая дорогъ, разыскивая самыя опасныя тропки; шли ночью, а днемъ прятались, карабкались на четверенькахъ по крутымъ утесамъ, подражая привычкамъ дикихъ звѣрей, жалѣя о томъ, что они люди, и не могутъ ходить по краю пропасти съ той же увѣренностью, какъ животныя.
При переходѣ черезъ пограничную полосу Гибралтара они платили таможенной стражѣ. Пограничники налагали на нихъ контрибуцію, смотря по разряду: столько-то пезетъ съ пѣшеходовъ, столько-то дуро съ верховыхъ. Всѣ отправлялись въ одно время, вложивъ дань въ руки, протягивающіяся изъ-подъ золотыхъ галуновъ, и пѣшеходы, и всадники, вся армія контрабандистовъ развертывалась, какъ пластинки вѣера, во мракѣ ночи по разнымъ дорогамъ, чтобы разсѣяться по всей Андалузіи. Но оставалось самое трудное: опасность наткнуться на летучія банды, которыя не участвовали въ подкупѣ и старались перехватить похитителей и воспользоваться ихъ грузомъ. Всадниковъ боялись, потому что они отвѣчали выстрѣлами на вопросъ "кто идетъ?", и всѣ преслѣдованія выпадали на долю беззащитныхъ пѣшеходовъ.
Кумовьямъ требовались цѣлыхъ двѣ ночи, чтобы добраться до Xepeca; они шли, согнувшись, обливаясь потомъ въ срединѣ зимы, съ звономъ въ ушахъ, и грудью, ноющей отъ тяжелой ноши. Дрожа отъ безпокойства, они подходили къ нѣкоторымъ горнымъ проходамъ, гдѣ располагались враги. Они замирали отъ страха при входѣ въ ущелья, во мракѣ которыхъ сверкалъ огонекъ и свистѣла пуля, если они не слушались оклика притаившейся въ засадѣ стражи. Нѣсколько товарищей погибло въ этихъ проклятыхъ проходахъ. Вдобавокъ, враги мстили за долгія ожиданія въ засадѣ и за тревогу, внушаемую имъ верховыми, жестоко избивая пѣшихъ. Не разъ ночное безмолвіе горъ нарушалось криками боли, исторгаемыми варварскими ударами, наносимыми безъ разбору, въ темнотѣ, вдали отъ всякаго жилья въ дикой пустынѣ...
Наконецъ, Ферминъ нанялся на виноградникъ Марчамалы, въ большое помѣстье Дюпоновъ. Мало-по-малу онъ завоевалъ довѣріе хозяина, который вполнѣ полагался на его работу.
Когда бывшій революціонеръ сталъ приказчикомъ на виноградникѣ, то во взглядахъ его произошла уже большая перемѣна. Онъ считалъ себя частью фирмы Дюпонъ. Онъ гордился величиной бодегъ дона Пабло и началъ признавать, что господа не такъ ужъ плохи, какъ думали бѣдные. Онъ почти отбросилъ въ сторону уваженіе, которое питалъ къ Сальватьеррѣ, скитавшемуся тѣмъ временемъ за предѣлами Испаніи. Дѣвочка и невѣстка жили на виноградникѣ, въ старомъ домѣ, огромномъ, какъ казарма, мальчикъ ходилъ въ школу въ Хересѣ, и донъ Пабло обѣщалъ сдѣлать его "человѣкомъ", въ виду его живого ума. Самъ онъ получалъ три пезеты въ день, безъ другого обязательства, кромѣ пріема счетовъ по работамъ, набора людей и наблюденія за ними, чтобы лѣнивые не отдыхали раньше, чѣмъ онъ подастъ имъ голосъ -- выкурить сигару.
Отъ періода бѣдствій въ немъ осталось состраданіе къ рабочимъ, и онъ притворялся, что не видитъ ихъ промаховъ и небрежности. Но поступки его значили больше его словъ, хотя, желая выказать большое рвеніе къ интересамъ хозяина, онъ грубо говорилъ съ батраками, съ излишкомъ властности, выдающимъ простого человѣка, какъ только онъ возвысится надъ товарищами.
Сеньоръ Ферминъ и его дѣти проникли, сами не зная какъ, въ семью хозяина, даже совсѣмъ почти смѣшались съ ней. Простота приказчика, веселая и благородная, какъ у всѣхъ андалузскихъ крестьянъ, завоевала ему довѣріе всѣхъ въ барскомъ домѣ. Старикъ донъ Пабло смѣялся, заставляя его разсказывать свои похожденія въ горахъ. Хозяйскіе сыновья играли съ нимъ, предпочитая его лукавство и деревенскіе остроты мрачной физіономіи приставленной къ нимъ гувернантки-англичанки. Даже гордая донья Эльвира, сестра маркиза де Санъ-Діонисіо всегда сумрачная и недовольная, точно считала, что унизила себя, выйдя замужъ за какого-то Дюпона, дарила нѣкоторымъ довѣріемъ сеньора Фермина.
Приказчикъ считалъ, что живетъ въ лучшемъ изъ міровъ, смотря на своихъ дѣтей, бѣгающихъ по дорожкамъ виноградника съ барчуками. Съ дѣтьми Дюпона пріѣзжалъ Луизито, сирота, сынъ брата дона Пабло, огромнымъ состояніемъ котораго онъ управлялъ, и дочери маркиза де Санъ-Діонисіо, двѣ своенравныя дѣвочки съ наивными глазами и дерзкимъ ртомъ; онѣ ссорились съ мальчиками, заставляли ихъ бѣгать, бросали въ нихъ камнями, обнаруживая характеръ ихъ знаменитаго отца. Ферминильо и Марія де ла Луцъ играли съ этими дѣтьми, какъ равные, съ простотой дѣтскаго возраста. Приказчикъ слѣдилъ нѣжными взглядами за ихъ играми, испытывая гордость, что дѣти его были на ты съ дѣтьми и родственниками хозяина.