Иногда являлся и маркизъ де Санъ-Діонисіо и, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ, устраивалъ форменную революцію. Благочестивая донья Эльвира гордилась дворянскими титулами брата, но презирала его за его характеръ.
Сеньоръ Ферминъ, подъ вліяніемъ давняго почтенія къ историческимъ іерархіямъ, восхищался этимъ благороднымъ и веселымъ жуиромъ. Онъ доѣдалъ остатки большого состоянія, повліялъ на замужество своей сестры съ Дюпономъ, чтобы имѣть, такимъ образомъ, пріютъ, когда придетъ часъ его окончательнаго разоренія. Дворянство его принадлежало къ числу самыхъ древнихъ въ Хересѣ. Флагъ тулузскихъ судовъ, который торжественно выносили изъ городской ратуши по большимъ праздникамъ, былъ захваченъ въ сраженіи однимъ изъ его предковъ. Маркизскій титулъ его носилъ имя святого патрона города. Въ роду его красовались всякія знаменитости: друзья монарховъ, губернаторы, вселявшіе страхъ въ мавровъ, вице-короли обѣихъ Индій, святые архіепископы, адмиралы королевскихъ галеръ; но веселый маркизъ недорого цѣнилъ всѣ эти почести и всѣхъ свѣтлѣйшихъ предковъ, думая, что лучше бы обладать состояніемъ, какъ у его зятя Дюпона, хотя безъ его обязательствъ и его работы. Онъ жилъ въ барскомъ домѣ, остаткѣ сарацинской крѣпости, реставрированной и перестроенной его прадѣдами. Въ залахъ, почти пустыхъ, оставалось, въ воспоминаніе о быломъ великолѣпіи, лишь нѣсколько истертыхъ ковровъ, почернѣвшія картины съ окровавленными святыми въ отвратительныхъ позахъ, и мебель въ стилѣ Empire: все, чего не захотѣли взять севильскіе антикваріи, которыхъ маркизъ призывалъ въ минуты безденежья. Остальное, ширмы и картины, шпаги и вооруженіе Торреареалей временъ завоеванія, экзотическія богатства, вывезенныя изъ Индіи вице-королями, подарки, которые разные европейскіе монархи дѣлали его предкамъ, посламъ, оставившимъ при самыхъ пышныхъ дворахъ воспоминаніе о своей чисто царской роскоши, все исчезло послѣ ужасныхъ ночей, въ которыя фортуна отворачивалась отъ него за игорнымъ столомъ, и онъ искалъ утѣшенія въ бурныхъ оргіяхъ, о которыхъ долго говорилъ весь Хересъ.
Очень рано овдовѣвъ, онъ отдалъ своихъ двухъ дочерей на попеченіе молодыхъ служанокъ, которыхъ маленькія синьориты не разъ заставали цѣлующими ихъ папу и говорящими ему ты. Сеньора Дюпонъ возмутилась, узнавъ объ этихъ скандальныхъ происшествіяхъ, и взяла племянницъ къ себѣ, чтобы избавить ихъ отъ дурныхъ примѣровъ. Но онѣ, истыя дочери своего отца, желали жить въ этой свободной средѣ и протестовали, съ отчаянными рыданьями катаясь по полу, пока ихъ не вернули къ полной независимости въ домѣ отца, гдѣ деньги и наслажденія проносились какъ ураганъ безумія.
Въ барскомъ домѣ располагался весь цвѣтъ цыганщины. Маркиза привлекали и порабощали женщины съ оливковой кожей и горящими какъ угли глазами, точно въ прошломъ его существовали тайныя скрещенія расы, таинственной силой дѣйствующія на его влеченія. Онъ разорялся, покрывая драгоцѣнностями и яркими тканями гитанъ, работавшихъ въ помѣстьяхъ, вскапывая поля, и спавшихъ въ распутномъ сосѣдствѣ батраковъ. Безконечные родичи каждой изъ его фаворитокъ преслѣдовали его низкопоклонными причитаніями и ненасытной жадностью, свойственными ихъ расѣ, и маркизъ позволялъ обирать себя, отъ души смѣясь надъ этой родней съ лѣвой руки, которая превозносила его, заявляя, что онъ чистокровный cani, самый настоящій цыганъ изъ всѣхъ нихъ.
Знаменитые торреадоры пріѣзжали въ Хересъ почтить своимъ присутствіемъ де Санъ-Діонисіо, устраивавшаго въ ихъ честь шумные пиры. Много безсонныхъ ночей провели дѣвочки въ своихъ кроваткахъ, прислушиваясь къ звону гитаръ, жалобамъ простонародныхъ пѣсенъ, топоту пляски на томъ концѣ дома; а въ освѣщенныя окна на противоположной сторонѣ внутренняго двора, величиной съ площадь для турнировъ имъ видны были мужчины въ однихъ жилетахъ, съ бутылкой въ одной рукѣ и подносомъ съ рюмками въ другой, и женщины, съ растрепанными прическами и увядшими, дрожащими за ухомъ цвѣтами, убѣгающія съ вызывающимъ покачиваніемъ, спасаясь отъ преслѣдованія кавалеровъ, или размахивающія своими Манильскими шалями, дразня ихъ, какъ быковъ. Иногда утромъ, синьориты, вставши, заставали на диванахъ растянувшихся ничкомъ неизвѣстныхъ мужчинъ, храпѣвшихъ во всю мочь. Оргіями этими нѣкоторые восхищались, какъ симпатичнымъ проявленіемъ народныхъ вкусовъ маркиза.
Маркизъ былъ атлетомъ и лучшимъ наѣздникомъ въ Хересѣ. Нужно было видѣть его на конѣ, въ платьѣ горца, съ широкополой шляпой, бросающей тѣнь на его сѣдѣющія баки, подстриженныя по гитанской модѣ, и съ перекинутой черезъ сѣдло пикой. Самъ Сантьяго легендарныхъ битвъ не могъ сравняться съ нимъ, когда, за неимѣніемъ мусульманъ, онъ опрокидывалъ самыхъ свирѣпыхъ быковъ и скакалъ на конѣ въ самыхъ тѣсныхъ мѣстахъ пастбищъ, проносясь стрѣлой между сучьями и деревьями, не разбивая себѣ черепа. Человѣкъ, на котораго опускался его кулакъ, падалъ, какъ подкошенный: дикій конь, бока котораго онъ сжималъ своими стальными ногами, могъ подниматься на дыбы, грызть воздухъ и метать пѣну отъ злобы, но, въ концѣ концовъ, сдавался, побѣжденный и тяжело дыша, не въ состояніи освободиться отъ тяжести своего укротителя.
Смѣлость первыхъ Торреареалей-де ла-Реконквиста и щедрость послѣдующихъ поколѣній, жившихъ при дворѣ и разорявшихся около королей, воскресали въ немъ, какъ послѣдняя вспышка готовой исчезнуть расы. Онъ могъ наносить такіе же удары, какъ его предшественники при завоеваніи знамени las Navas, и разорялся съ такимъ же равнодушіемъ, какъ тѣ изъ его пращуровъ, которые уѣзжали губернаторами въ Индію поправлять состояніе.
Маркизъ де Санъ-Діонисіо гордился проявленіями своей силы, рѣзкостью своихъ шутокъ, кончавшихся почти всегда пораненіемъ товарищей. Когда его называли звѣремъ съ оттѣнкомъ восхищенія, онъ улыбался, гордый своимъ родомъ. Звѣрь, да: какимъ были его лучшіе предки; какимъ были всегда кабалеро въ Хересѣ, образомъ андалузской знати, смѣлые рыцари, образовавшіеся за два вѣка ежедневныхъ сраженій и постоянныхъ стычекъ въ мавританскихъ земляхъ, потому что не даромъ, вѣдь, Хересъ называется де ла Фронтера. И, перебирая въ памяти то, что читалъ и слышалъ объ исторіи своего рода, онъ смѣялся надъ Карломъ V, великимъ императоромъ, который, проѣзжая черезъ Хересъ, пожелалъ сразиться съ знаменитыми мѣстными рыцарями, не любившими шуточныхъ сраженій, и принимавшими ихъ въ серьезъ, точно они сражались съ маврами. Въ первой же стычкѣ они порвали платье императору, во вторую оцарапали его до крови, и императрица, находившаяся на эстрадѣ, внѣ себя отъ страха, стала звать мужа, умоляя его сохранить свое копье для менѣе грубыхъ людей, чѣмъ кабальеро Xepeca.
Задорный характеръ маркиза пользовался такой же извѣстностью, какъ его сила. Сеньоръ Ферминъ хохоталъ въ виноградникѣ, повторяя рабочимъ забавныя похожденія де Санъ-Діонисіо. Это были шутки, выражающіяся въ дѣйствіи, въ которыхъ всегда бывала жертва; жестокія измышленія на потѣху грубому народу. Однажды, когда маркизъ проходилъ по рынку, -- двое слѣпыхъ узнали его по голосу и привѣтствовали его высокопарными фразами, ожидая, что онъ, по обыкновенію, подасть имъ что-нибудь. "Возьмите, это обоимъ". И пошелъ, не давъ ничего, а нищіе начали ругаться, полагая каждый, что товарищъ получилъ милостыню и отказывался отдать ему причитающуюся половину, пока, уставъ ругаться, не схватились за палки.
Въ другой разъ маркизъ приказалъ объявить, что въ день своихъ именинъ дастъ по пезетѣ каждому хромому, который явится къ нему въ домъ. Вѣсть эта распространилась повсюду, и внутренній дворъ дома наполнился хромыми изъ города и деревень: одни опирались на костыли, другіе ползли на рукахъ, какъ человѣческія личинки. При появленіи на балконѣ маркиза, въ кругу пріятелей, растворилась дверь конюшни, и мыча выскочилъ молодой бычокъ, предварительно раздраженный конюхами. Тѣ, которые были, дѣйствительно, хромыми, разбѣжались по угламъ и столпились, махая руками въ безумномъ страхѣ; притворщики же отвязали костыли и деревяшки и съ забавнымъ проворствомъ взобрались на заборъ. Маркизъ и его пріятели смѣялись, какъ дѣти, и Хересъ долгое время обсуждалъ проказы де Санъ Діонисіо и его обычную щедрость, потому что, когда быка загнали обратно въ конюшню, онъ полными горстями раздавалъ деньги калѣкамъ, и настоящимъ и мнимымъ, чтобы они позабыли страхъ, выпивъ нѣсколько кружекъ за его здоровье.