Сеньоръ Ферминъ удивлялся негодованію, съ которымъ сестра маркиза принимала его чудачества. Такой человѣкъ никогда не умретъ!.. Однако, въ концѣ концовъ, онъ все же умеръ. Умеръ, когда ему уже нечего было тратить, когда въ салонахъ его дома не оставалось уже ни одного стула, когда его зять Дюпонъ категорически отказался давать ему новыя суммы, предлагая въ своемъ домѣ все, что онъ пожелаетъ, сколько угодно вина, но ни полушки денегъ.
Дочери его, почти взрослыя уже дѣвушки, привлекавшія вниманіе своей живительной красотой и свободными манерами, покинули отцовскія палаты, имѣвшія тысячу хозяевъ, такъ какъ домъ оспаривали всѣ кредиторы де Санъ Діонисіо, и поселись у своей благочестивой тетки доньи Эльвиры. Присутствіе этихъ очаровательныхъ чертенятъ вызвало цѣлый рядъ семейныхъ недоразумѣній, омрачившихъ послѣдніе годы дома Пабло Дюпонъ. Жена его не могла выносить вольностей племянницъ, и старшій сынъ, Пабло, любимецъ матери, подкрѣплялъ ея протесты противъ этихъ родственницъ, нарушавшихъ спокойствіе дома и, какъ будто вносившихъ съ собой отголосокъ нравовъ маркиза.
-- На что ты жалуешься? -- говорилъ съ досадой донъ Пабло.-- Развѣ это не твои племянницы? Развѣ въ нихъ не твоя кровь?!.
Донья Эльвира не могла пожаловаться на послѣднія минуты брата. Онъ умеръ, какъ христіанинъ, какъ приличный человѣкъ. Смертельная болѣзнь застала его во время оргіи, въ кругу женщинъ и кутилъ. Кровь перваго приступа отерли ему пріятельницы шалями, окаймленными китайскими рисунками и фантастическими розами. Но при видѣ близкой смерти и слыша совѣты сестры, которая послѣ столькихъ лѣтъ отсутствія, рѣшилась войти въ его домъ, онъ согласился "подать хорошій примѣръ" и уйти изъ міра съ приличіемъ, подобающимъ его рангу. И духовенство всѣхъ одѣяній и орденовъ прибыло къ его постели и, садясь, снимало съ кресла забытую гитару или нижнюю юбку; ему говорили о небѣ, въ которомъ для него, навѣрное, уготовано избранное мѣсто, въ виду заслугъ его предковъ. Безчисленныя братства и общины Xepeca, въ которыхъ веселый дворянинъ имѣлъ наслѣдственные вклады, присутствовали при причащеніи; а послѣ смерти тѣло его одѣли въ монашеское одѣяніе и нагромоздили на грудь всѣ образки, которые сеньора де Дюпонъ считала наиболѣе дѣйствительными, чтобы облегчить этому жуиру препятствія или задержки въ его восхожденіи на небо.
Донья Эльвира не могла пожаловаться на брата, который въ послѣднія минуты доказалъ свое благородное происхожденіе; не могла пожаловаться и на племянницъ, безпокойныхъ пташекъ, довольно дерзко потряхивавшихъ крыльями, но сопровождавшихъ ее безпрекословно на обѣдни и всенощныя съ граціозной серьезностью, внушавшей желаніе задушить ихъ поцѣлуями. Но ее мучили воспоминанія о прошломъ маркиза, и несдержанность, проявляемая его дочерьми въ обращеніи съ молодыми людьми; ихъ голоса и безпорядочные жесты были точно отголоскомъ того, что онѣ слышали въ отцовскомъ домѣ.
Приказчикъ Марчамалы больше всей семьи ощутилъ смерть стараго хозяина Дюпона, скоро послѣдовавшаго за своимъ распутнымъ шуриномъ. Онъ не плакалъ, но дочь его Марія де ла Луцъ, начинавшая уже подростать, приставала къ нему и теребила его, желая вывести его изъ угрюмой неподвижности и помѣшать ему проводить цѣлые часы на площадкѣ, зажавъ подбородокъ въ руку и устремивъ взоръ въ пространство, растеряннымъ и печальнымъ, какъ собака безъ хозяина.
Напрасны были утѣшенія дѣвочки. Могъ ли онъ позабыть своего покровителя, спасшаго его отъ нищеты! Этотъ ударъ былъ однимъ изъ самыхъ сильныхъ: онъ могъ сравниться только съ горемъ, которое причинила бы ему смерть его героя, дона Фернандо. Чтобы оживить его, Марія де ла Луцъ, вытаскивала изъ нѣдръ шкапа какую-нибудь бутылку изъ тѣхъ, что оставляли господа, когда пріѣзжали на виноградникъ, и приказчикъ слезящимися глазами смотрѣлъ на золотистую влагу рюмки. И когда послѣдняя наполнялась въ третій, или четвертый разъ, грусть его принимала оттѣнокъ покорности.
-- Что мы такое! Сегодня ты... а завтра -- я.
Продолжая свой мрачный монологъ, онъ пилъ съ спокойствіемъ андалузскаго крестьянина, который смотритъ на вино, какъ на величайшее изъ богатствъ, вдыхаетъ его и разсматриваетъ, пока, черезъ полчаса такого торжественнаго и утонченнаго смакованія, мысль его, перескочивъ съ одной привязанности на другую, не покидала Дюпона и не останавливалась на Сальватьеррѣ, обсуждая его скитанія и приключенія, проповѣдь его идеаловъ, которую онъ велъ такимъ образомъ, что большую частъ времени проводилъ въ тюрьмѣ.
Пріѣзжая иногда на виноградникъ, милліонеръ Дюпонъ, встрѣчался съ мятежникомъ, гостившимъ въ его имѣніи безъ всякаго позволенія. Сеньоръ Ферминъ полагалъ, что, разъ дѣло идетъ о столь заслуженномъ человѣкѣ, то не зачѣмъ спрашивать разрѣшенія хозяина. Дюпонъ, въ свою очередь, уважалъ честный и добродушный характеръ агитатора, а эгоизмъ дѣлового человѣка подсказывалъ ему эту благожелательность. Кто знаетъ, не придется ли этимъ людямъ властвовать въ день, когда всего менѣе этого ожидаешь!..