Въ сумеркахъ онъ встрѣтился въ горахъ съ стражниками. Онъ ранилъ ихъ, чтобы пробить себѣ дорогу, и на скаку ему попала пуля въ лопатку, пониже плеча. Въ одномъ кабачкѣ ему сдѣлали кое какъ перевязку, съ той же грубостью, съ какой лечили животныхъ. Уловивъ въ ночномъ безмолвіи, тонкимъ слухомъ горца, топотъ вражескихъ коней, онъ снова взобрался на сѣдло, чтобы не попасться въ руки. Онъ хотѣлъ скрыться, чтобы его не схватили, а для этого сейчасъ не найти мѣста лучше Марчамалы, такъ какъ здѣсь не было работъ и рабочихъ. Кромѣ того, если судьба опредѣляла ему умереть, то онъ хотѣлъ умереть среди тѣхъ, кого любилъ больше всѣхъ на свѣтѣ. И глаза его расширялись при этихъ словахъ; сквозь слезы боли, онъ старался взглядомъ приласкать дочь своего крестнаго.
-- Рафаэ! Рафаэ!-- рыдала Марія-де-ла-Луцъ, склоняясь надъ раненымъ.
И, словно несчастье заставило ее позабыть свою обычную сдержанность, она чуть не поцѣловала его въ присутствіи отца.
Лошадь пала на слѣдующее утро, надорванная безумной скачкой. Хозяинъ ея спасся послѣ недѣли, проведенной между жизнью и смертью.
Когда раненый всталъ съ постели, Марія-де-ла-Луцъ провожала его во время неувѣренныхъ прогулокъ по площадкѣ и прилегающимъ дорожкамъ. Между ними установилась прежняя робость влюбленныхъ крестьянъ, традиціонная сдержанность, въ силу которой влюбленные обожаютъ другъ друга, не высказываясь, не объясняясь въ любви, довольствуясь безмолвнымъ выраженіемъ ея глазами. Дѣвушка, перевязывавшая его рану, видѣвшая обнаженной его сильную грудь, пронизанную сквозной раной съ лиловыми краями, теперь, видя его на ногахъ, не смѣла предложить ему руки, когда онъ гулялъ, опираясь на палку. Между ними образовалось широкое пространство, какъ будто тѣла ихъ инстинктивно взаимно отталкивались, но глаза искали другъ друга съ робкой лаской.
Когда начинало вечерѣть, сеньоръ Ферминъ садился на скамью, подъ навѣсомъ своего дома, съ гитарой на колѣнахъ.
-- Поди ка сюда, Марикита-де-ла-Лу! Надо развлечь немножко больного.
И дѣвушка начинала пѣть, съ серьезнымъ лицомъ и опущенными глазами, точно исполняя какое-нибудь священное дѣйствіе. Она улыбалась только, когда встрѣчалась глазами съ Рафаэлемъ, слушавшимъ ее въ экстазѣ, сопровождая похлопываньемъ въ ладоши меланхолическій звонъ гитары сеньора Фермина.
Что за голосъ былъ у Маріи де-ла Луцъ! Низкій, съ грустными нотами, какъ голосъ мавританки, привыкшей къ вѣчному заточенію и поющей для невидимыхъ слушателей за плотными деревянными гардинами: голосъ, дрожащій литургической торжественностью, словно ее баюкала греза таинственной религіи, извѣстной ей одной. И вдругъ онъ повышался, уносясь, подобно пламени, ввысь, превращаясь въ рѣзкій крикъ, извивавшійся, образуя сложныя арабески своеобразной дикости.
На страстной недѣлѣ, люди, присутствующіе при прохожденіи процессій капуциновъ на зарѣ, сбѣгались послушать ее поближе.