Рафаэль въѣзжалъ на мызу на горячей лошади, гордый и вызывающій, какъ кентавръ, и, звеня шпорами и шурша кожаными шароварами, соскакивалъ съ сѣдла въ то время, какъ конь его билъ копытами мелкій булыжникъ, словно желая опять пуститься вскачь.
Юла отвязывалъ отъ луки ружье, къ которому не разъ приходилось управляющему прикладываться, чтобы внушить нѣкоторое почтеніе погонщикамъ, возившимъ уголь съ горъ, и во время остановокъ у дороги обыкновенно запускавшимъ своихъ муловъ на залежи, необработанныя земли, предназначенныя для барскаго скота, когда его не выгоняли на пастбище. Затѣмъ онъ поднималъ упавшую на землю чивату, длинную оливковую хворостину, которую всадникъ везъ перикинутой черезъ сѣдло, загоняя ею скотину, попадавшую на засѣянныя полосы.
Пока старикъ отводилъ лошадь въ конюшню, Рафаэль мѣнялъ шаровары и уходилъ съ юношескимъ весельемъ и здоровымъ аппетитомъ въ кухню стариковъ.
-- Матушка Эдувигисъ, что у насъ нынче?
-- То, что ты любишь: супъ изъ чесноку.
И оба улыбались, вдыхая паръ изъ кострюли, въ которой доваривалась похлебка изъ хлѣба съ чеснокомъ. Старуха накрывала на столъ, посмѣиваясь надъ похвалами, которыми Рафаэль осыпалъ ея стряпню. Она теперь уже развалина, парень могъ надъ нею и смѣяться, но въ былыя времена господа, пріѣзжавшіе съ покойнымъ хозяиномъ на мызу смотрѣть лошадей, говорили ей кое-что и получше и расхваливали приготовленные ею обѣды.
Садясь, по возвращеній изъ конюшни за столъ, Юла устремлялъ первый взглядъ тусклыхъ глазъ на бутылку съ виномъ и инстинктивно протягивалъ свои дрожащія руки. То была роскошь, введенная въ обѣды на мызѣ Рафаэлемъ. Въ этомъ сказывалась его молодость и избалованность человѣка, привыкшаго къ общенію съ кутящими господами Xepeca и къ посѣщеніямъ Марчамалы, знаменитаго виноградника Дюпоновъ!.. Старикъ прожилъ цѣлые годы управляющимъ, не имѣя иного развлеченія, кромѣ того, что тайкомъ отъ жены, пробирался въ придорожные кабачки, или ходилъ въ Хересь, подъ предлогомъ отнести хозяину нѣсколько десятковъ яицъ, или пару каплуновъ. Изъ путешествій этихъ онъ возвращался, распѣвая пѣсни, съ блестящими глазами, нетвердыми ногами, и съ запасомъ веселости въ головѣ на цѣлую недѣлю. Если когда-нибудь онъ мечталъ о счастьѣ, то единственнымъ его притязаніемъ было пить, какъ самый богатый кабальеро въ городѣ.
Онъ любилъ вино со страстью крестьянина, не знающаго другой пищи, кромѣ ржаного хлѣба, похлебки или горячей тюри изъ хлѣба съ чеснокомъ, принужденнаго запивать водой этотъ прѣсный обѣдъ, съ вонючимъ оливковымъ масломъ, въ видѣ приправы, и мечтающаго о винѣ, которое давало энергію его существованію и веселье его мыслямъ. Бѣдные жаждали этой крови земли съ пылкостью анемичныхъ. Стаканъ вина утолялъ голодъ и на минуту озарялъ жизнь своимъ огнемъ: это былъ лучъ солнца, скользящій по желудку. Поэтому Юла заботился о бутылкѣ больше, чѣмъ о стряпнѣ своей жены, ставилъ ее поближе къ себѣ, съ дѣтской жадностью высчитывалъ заранѣе, сколько выпьетъ Рафаэль, и забиралъ себѣ остальное, не обращая вниманія на старуху, пользовавшуюся малѣйшей оплошностью, чтобы отнять бутылку и заполучить свою долю.
Рафаэль, не могшій, послѣ бурно проведенной молодости, привыкнутъ къ трезвой жизни на мызѣ, поручалъ изрѣдка рабочему, ежедневно ѣздившему на ослѣ въ Хересъ, возобновлять ему запасъ вина; по держалъ его подъ ключомъ, опасаясь невоздержности стариковъ.
Обѣдъ протекалъ среди торжественной тишины полей, точно вливавшейся черезъ открытыя ворота мызы. Воробьи чирикали на крышахъ; куры кудахтали на дворѣ, и встопорщивъ крылья, клевали землю въ промежуткахъ между камешками мостовой. Изъ большой конюшни доносились ржанье и фырканье лошадей, сопровождаемыя топотомъ и сытымъ мычаньемъ рогатаго скота передъ полными кормушками. Изрѣдка у двери избы показывались огромныя уши кролика, убѣгавшаго быстрой трусцой при малѣйшемъ звукѣ голоса и хвостикъ его дрожалъ надъ шелковистыми лапками; а изъ отдаленныхъ хлѣвовъ долетало злобное хрюканье, свидѣтельствующее о дракѣ и предательскихъ укусахъ вокругъ грязныхъ кормушекъ. Когда прекращались эти шумы жизни, снова съ религіознымъ величіемъ pacпростиралось безмолвіе полей, слабо нарушаемое воркованьемъ голубей, или отдаленнымъ перезвономъ каравана, тянущагося по дорогѣ, перерѣзывающей, подобно рѣкѣ пыли, безпредѣльность желтыхъ нивъ.