И въ этой патріархальной тишинѣ, куря папиросы (еще хорошій обычай. которымъ старикъ былъ обязанъ Рафаэлю), мужчины медлительно говорили о работахъ на мызѣ, съ той серьезностью, которую крестьяне вкладываютъ во все, что касается земли.
Управляющій высчитывалъ поѣздки, которыя нужно было сдѣлать въ помѣстье дона Луиса, гдѣ зимовали быки и табуны матокъ. Отвѣтственность за нихъ лежала на табунщикѣ; но донъ Луисъ, интересовавшійся своимъ конскимъ заводомъ больше, чѣмъ всѣми урожаями, желалъ быть освѣдомленъ о состояніи матокъ и всякій разъ, какъ видѣлъ Рафаэля, первымъ дѣломъ спрашивалъ его объ ихъ здоровьѣ.
Возвращаясь изъ своихъ поѣздокъ, Рафаэль съ восхищеніемъ говорилъ о табунщикѣ и находящихся подъ его началомъ пастухахъ, по ночамъ стерегущихъ скотъ. Это были люди первобытной честности и съ умомъ, окаменѣвшимъ отъ одиночества и однообразія ихъ существованія. Они проводили дни, не разговаривая, и то, что они еще мыслили, проявлялось только въ крикахъ, обращенныхъ къ животнымъ, сданнымъ на ихъ попеченіе: "Сюда, Карето!"... "Пошелъ на другое мѣсто, Резала!". И быки и матки повиновались ихъ голосамъ и жестамъ, какъ будто постоянное общеніе животныхъ и человѣка, возвышая однихъ и понижая другихъ, стирало различія между видами.
Бывшій контрабандистъ точно приносилъ съ собой запасъ новой жизни, когда спускался на равнину, на поля съ безконечными бороздами, терявшимися за горизонтомъ, надъ которыми, согнувшись, потѣла шумная и несчастная толпа, истерзанная ненавистью и лишеніями.
Въ горахъ протекла его бурная юность, и, вернувшись на мызу, онъ съ восторгомъ вспоминалъ холмы, покрытые оливками, пробковыми и вѣковыми дубами; глубокія ущелья съ зарослями кустарниковъ; высокіе лавры, обрамляющіе ручейки, черезъ потоки которыхъ приходилось перебираться по обломкамъ колоннъ съ арабесками, постепенно стираемыми водой; а на фонѣ, на вершинахъ, развалины мавританскихъ дворцовъ, замокъ Фатьмы, замокъ Зачарованной Мав ританки, обстановка, напоминающая сказки, разсказываемыя въ зимнія сумерки у камелька на мызѣ.
Надъ безпокойными метелками вереска жужжали насѣкомыя; между камнями извивались ящерицы; вдали звенѣли колокольчики, сопровождаемыя мычаньемъ, и иногда, когда лошадь Рафаэля шла по дорогамъ, доселѣ не вѣдавшимъ колеса, на верху холма открывался обнесенный кустарникомъ загонъ, и виднѣлись рога и слюнявая морда коровы, или любопытная курчавая головка овцы, видимо изумленныхъ присутствіемъ здѣсь человѣка, который былъ не ихъ пастухъ.
Или это были кобылы съ длинными хвостами и развѣвающими гривами, которыя начинали дрожать съ дикимъ изумленіемъ, при видѣ всадника, и неслись въ гору, сильно раскачивая крупомъ. Жеребцы слѣдовали за ними; ноги ихъ были забавно покрыты шерстью, точно на нихъ были надѣты панталоны.
Рафаэль съ изумленіемъ смотрѣлъ на горныхъ уроженцевъ. Они были робки и несообщительны съ людьми, приходившими съ равнины, на которую они обращали взоры съ нѣкоторымъ суевѣрнымъ страхомъ, какъ будто въ ней сосредочена была тайна жизни. Они составляли частъ самой природы, и вели зачаточное и монотонное существованіе. Они ходили и жилы, какъ дерево или камень, которые были бы надѣлены движеніемъ. Въ мозгу ихъ, нечувствительномъ ко всему, кромѣ животныхъ ощущеній, требованія жизни едва заставили расцвѣсти слабые побѣги мысли. Они смотрѣли на огромные стволы пробковыхъ дубовъ, какъ на чудотворные фетиши, изъ которыхъ дѣлались таганки, природныя кострюли для варки похлебки. Искали старыя змѣиныя шкуры, оставляемыя пресмыкающимися среди валуновъ при процессѣ линянія, и украшали родники этими темными кожами, приписывая имъ таинственное вліяніе. Долгіе дни неподвижности въ горахъ, въ наблюденіи за пастьбой скота, медленно гасили все, что было человѣческаго въ этихъ ребятахъ.
Разъ въ недѣлю, въ Матанцуэлу являлся старшій изъ подпасковъ за провизіей для пастуховъ и табунщиковъ, и управляющій любилъ поговорить съ этимъ грубымъ и угрюмымъ парнемъ, напоминающимъ пережитокъ первобытныхъ племенъ. Онъ всегда задавалъ ему одинъ и тотъ же вопросъ.
-- Послушай. Что тебѣ больше всего правится? Чего бы ты хотѣлъ?