Парень отвѣчалъ безъ запинки, точно всѣ желанія его были заранѣе опредѣлены.
-- Жениться, наѣсться до-сыта и умереть.
И говоря это, онъ обнажалъ бѣлые и сильные зубы дикаря, съ выраженіемъ лютаго голода: голода по ѣдѣ и по женскому тѣлу, желанія наѣсться сразу чудесными вещами, которыя, по смутнымъ свѣдѣніямъ, пожирали богачи, отвѣдать залпомъ грубой любви смущавшей его сны цѣломудреннаго богатыря, познать женщину, божество, которымъ онъ восхищался издали, спускаясь съ горъ, и тайныя сокровища котораго онъ смутно угадывалъ, смотря на блестящій и подвижной крупъ кобылъ, на розовое и бѣлое вымя коровъ... А потомъ умереть! какъ будто извѣдавъ и истощивъ эти таинственныя ощущенія, ему не оставалось уже ничего хорошаго въ жизни, полной труда и лишеній.
И эти подпаски, осужденные на дикое состояніе съ самаго рожденія, какъ существа, которыхъ обезображиваютъ, чтобы эксплуатировать ихъ уродливость, зарабатывали тридцать реаловъ въ мѣсяцъ, при скудной пищѣ, не утолявшей судорожныхъ спазмъ ихъ желудка, возбужденнаго горнымъ воздухомъ и чистой ключевой водой! А начальники ихъ, пастухи и табунщики, получали самое большее по два съ половиной реала, не имѣя ни одного праздника въ году; они жили уединенно, съ своими жалкими бабами, производившими на свѣтъ маленькихъ дикарей, въ черномъ, закоптѣломъ отъ дыма шалашѣ, настоящемъ гробу, съ единственнымъ входомъ, похожимъ на лазейку въ кроличью нору, съ стѣнами изъ мелкихъ камней и крышей изъ листвы пробковаго дерева.
Рафаэль поражался ихъ честностью. Одинъ мужчина и двое ребятъ пасли стадо, стоившее нѣсколько тысячъ дуро. На пастбищѣ мызы Матанцуэлы пастухи зарабатывали на кругъ не болѣе двухъ пезетъ, а за попеченіи ихъ находилось восемьсотъ коровъ и сто быковъ, настоящая сокровищница мяса, которое могло пропасть, умереть, при малѣйшей небрежности. Это мясо, за которымъ они ходили, предназначалось для невидимыхъ людей; сами же они ѣли его только, когда какая-нибудь скотина падала жертвой зловонной болѣзни, не дозволявшей отвезти ее тайкомъ въ городъ.
День ото дня черствѣющій въ шалашѣ хлѣбъ, горсть гороха или бобовъ, и прогорклое мѣстное оливковое масло составляли всю ихъ пищу. Молоко имъ было противно, они пресытились его изобиліемъ. Старые пастухи чувствовали, что честность ихъ возмущается, когда какой-нибудь подпасокъ прирѣзывалъ умирающее животное, желая поѣсть мяса. Гдѣ найти лучшихъ и болѣе покорныхъ людей?..
Юла съ воодушевленіемъ подтверждалъ эти размышленія управляющаго.
Ни у кого нѣтъ такой честности, какъ у бѣдныхъ. А между тѣмъ ихъ боялись считая дурными. Онъ смѣялся надъ честностью городскихъ господъ.
-- Послушай-ка, Рафаэ, какая заслуга въ томъ, что донъ Пабло Дюпонъ, возьмемъ къ примѣру, со всѣми его милліонами, добръ и ничего ни у кого не крадетъ. Истинно добрые -- это эти бѣдняги, которые живутъ, какъ краснокожіе людоѣды, не видя лица человѣческаго, полумертвые отъ голода, и стерегутъ хозяйскія сокровища. Добрые-то -- мы.
Но управляющій, думая о мызахъ на равнинѣ, не проявлялъ такого оптимизма, какъ старикъ. Батраки тоже жили въ нищетѣ и страдали отъ голода, но не были такъ благородны и покорны, какъ горцы, сохранившіе свою чистоту въ одиночествѣ. У нихъ были пороки, развивающіеся во всякомъ скопленіи людей, они были недовѣрчивы, со всѣхъ сторонъ видѣли враговъ. На него самого, обращавшагося съ ними, какъ съ братьями по бѣдности, и неоднократно подвергавшагося выговорамъ хозяина за попустительство, они смотрѣли съ ненавистью, какъ будто онъ былъ ихъ врагомъ. И сверхъ всего, они были лѣнивы, и приходилось понукать ихъ, какъ рабовъ.