Смотритель былъ единственный человѣкъ въ людской, сидѣвшій на стулѣ; остальные, мужчины и женщины, сидѣли на полу. Рядомъ съ нимъ ютились на корточкахъ Маноло эль де Требухенья съ нѣсколькими друзьями, погружая ложки въ котелокъ съ горячей похлебкой. Туманъ понемногу разсѣялся передъ глазами Сальватьерры, уже приспособившимся къ этой удушливой атмосферѣ. Онъ увидѣлъ въ углахъ группы мужчинъ и женщинъ, сидящихъ на утрамбованной землѣ или на цыновкахъ изъ тростника. Прервавшій посреди дня ихъ работу дождь заставилъ ихъ поторопиться съ ужиномъ. Они сидѣли вокругъ мисокъ съ разогрѣтыми остатками, говорили, смѣялись и довольно спокойно двигали ложками. Они предвидѣли, что завтрашній день будетъ днемъ заключенія, вынужденной праздности, и хотѣли посидѣть вечеромъ попозже.
Видъ людской, скопленіе народа вызвали въ памяти Сальватьерры воспоминаніе о тюрьмѣ. Тѣ же выбѣленныя стѣны, но здѣсь менѣе бѣлыя, закоптѣлыя отъ тошнотворныхъ испареній животнаго топлива, сочащіяся жиромъ отъ постояннаго тренія грязныхъ тѣлъ. Тѣ же крюки на стѣнахъ и та же свисающая съ нихъ выставка нищеты: мѣшки, плащи, распоротые матрасы, разноцвѣтныя блузы, грязныя шляпы, тяжелые башмаки съ безчисленными заплатами и острыми гвоздями.
Въ тюрьмѣ у каждаго была своя койка, а въ людской только весьма немногіе могли позволить себѣ эту роскошь. Большинство спало на цыновкахъ, не раздѣваясь, покоя свои наболѣвшія отъ работы кости на твердой землѣ. Хлѣбъ, жестокое божество, принуждавшее соглашаться на это жалкое существованіе, валялся кусками на полу, или висѣлъ на крюкахъ, среди лохмотьевъ, большими краюхами по шести фунтовъ, какъ идолъ, къ которому можно было добраться, только послѣ цѣлаго дня тягостнаго труда.
Сальватьерра смотрѣлъ на лица этихъ людей, уставившихся на него съ любопытствомъ, пріостановивъ на минуту ѣду и держа неподвижно ложки въ поднятыхъ рукахъ.
Подъ безформенными шляпами виднѣлись только испитыя лица, истощенныя страданьемъ и голодомъ. У молодыхъ еще была недолгая свѣжесть сильной юности. Въ глазахъ ихъ смѣялась врожденная насмѣшливость ихъ расы, наслажденье жизнью, не обремененной семьей, веселость холостого мужчины, который, въ какомъ бы жалкомъ положеніи ни былъ, можетъ, все же кое-какъ итти впередъ. Но у взрослыхъ мужчинъ замѣчалась преждевременная старость, разбитость, болѣзненная дрожь; у однихъ предпріимчивость выражалась въ глазахъ, сверкающихъ фосфорическими вспышками гнѣва, другіе же погрузились въ покорность людей, видящихъ единственное избавленіе въ смерти.
Сальватьерра подошелъ къ печкѣ, видя, что смотритель встаетъ, чтобы предложить ему свое сѣдалище. Дядя Юла пристроился на полу рядомъ съ дономъ Фернандо, и тотъ, оглянувшись, встрѣтился съ глазами Алькапаррона, который улыбнулся ему, сверкнувъ своей лошадиной челюстью.
-- Посмотрите, ваша милость: вотъ моя мама, сеньо.
И онъ показалъ ему старую гитану, тетку Алькапаррона, только что снявшую съ огня гороховый супъ, паръ котораго жадно вдыхали трое ребятишекъ, братьевъ Алькапаррона, и тонкая блѣдная дѣвушка съ большими глазами, его двоюродная сестра, Марія-Круцъ.
-- Стало быть, ваша милость и есть тотъ самый донъ Фернандо, о которомъ столько говорятъ?-- сказала старуха.-- Пошли вамъ Богъ счастья и долгую жизнь, чтобы вы были отцомъ честныхъ людей.
И, поставивъ на землю котелъ, она сѣла около него въ своей семьей. Это былъ необыкновенный пиръ. Паръ, идущій отъ гороха, возбудилъ нѣкоторое волненіе въ людской, и много завистливыхъ взглядовъ обратилось къ группѣ гитановъ. Юла началъ подшучивать надъ старухой. Ужъ не выпала-ли ей какая-нибудь экстренная работа, а!.. Навѣрно, наканунѣ, когда она ходила въ Хересъ, она заработала нѣсколько пезетовъ гаданьемъ или волшебными порошками, которые раздавала дѣвушкамъ, брошеннымъ любовниками. Ахъ, старая колдунья! Не вѣрилось, чтобъ съ такимъ безобразнымъ лицомъ...