Гитана слушала съ улыбкой. не переставая жадно поглощать горохъ, но когда Юла заговорилъ о ея уродливости, перестала ѣсть.
-- Молчи, слѣпой дурень. Пусть Богъ дастъ, чтобъ ты всю жизнь прожилъ подъ землей, какъ твои братья, кроты... Если я нынче некрасива, то были времена, когда мнѣ цѣловали башмаки маркизы. И ты это прекрасно знаешь, окаянный...-- И грустно прибавила:-- Не была бы я здѣсь, еслибъ живъ былъ маркизъ де Санъ-Діонисіо, милостивый синьоръ, бывшій крестнымъ отцомъ моего бѣдняжки Хозе-Маріи.
И она показала на Алькапаррона, который бросилъ ложку и выпрямился съ нѣкоторой гордостью, услышавъ имя своего крестнаго отца, бывшаго для него, по увѣренію Юлы, кое-чѣмъ и побольше.
Сальватьерра взглянулъ на глаза старухи, хитрые и масляные, на козлиное лицо, сокращавшееся при каждомъ словѣ съ отталкивающими гримасами, на два пучка сѣдой щетины, торчавшей на ея губахъ на подобіе усовъ хищника. И это чудовище было молодой, красивой женщиной, изъ тѣхъ, что заставляли дѣлать глупости знаменитаго маркиза! Эта вѣдьма ѣздила въ экипажахъ де Санъ-Діонисіо, подъ своеобразный перезвонъ колокольчиковъ муловъ, въ затканной цвѣтами шали, спадавшей съ плечъ, съ бутылкой въ рукѣ и съ пѣсней на устахъ, проѣзжала по тѣмъ самымъ полямъ, которыя теперь видѣли ее сморщенной и противной, какъ гусеница, потѣющей отъ зари до зари надъ бороздами и жалующейся на боль въ "бѣдненькой поясницѣ"! Она была не такъ стара, какъ казалась на видъ, но къ разрушенію отъ истощенія прибавлялось быстрое увяданіе восточныхъ расъ при переходѣ отъ молодости къ старости, подобно тому, какъ великолѣпные тропическіе дни переходятъ отъ свѣта къ мраку, безъ всякихъ сумерокъ.
Гитаны продолжали пожирать супъ, и Сальватьерра вынулъ изъ кармана жалкій свертокъ съ своей провизіей, кротко отказавшись отъ угощеній, посыпавшихся ему со всѣхъ сторонъ.
Ближайшая къ нему группа, въ которой былъ Маноло де Требухенья, состояла изъ старыхъ товарищей, работниковъ, пользующихся дурной репутаціей въ имѣніяхъ; нѣкоторые изъ нихъ говорили Сальватьеррѣ ты по обычаю, принятому среди товарищей по идеѣ.
Закусывая своимъ ломтемъ и кускомъ сыра, онъ думалъ, съ всегдашней неувѣренностью, не присвоилъ-ли себѣ пищу, которой не хватаетъ другимъ, и вслѣдствіе этого обратилъ вниманіе на единственнаго, не ужинавшаго человѣка во всей людской.
Это былъ юноша съ тощей фигурой, въ красномъ платкѣ, повязанномъ на шеѣ, и въ одной рубашкѣ. Изъ глубины людской товарищи звали его, крича, что похлебки осталось чуть-чуть, но онъ продолжалъ оставаться около свѣчи, сидя на обрубкѣ дерева, согнувъ корпусъ надъ низенькимъ столомъ, въ который колѣни его входили, какъ въ колодку. Онъ писалъ медленно и съ трудомъ, съ упорствомъ крестьянина. Передъ нимъ лежалъ обрывокъ газеты, и онъ списывалъ строчки при помощи карманной чернильницы съ чуть окрашенной чернилами водой и тупого пера, выводившаго строчки съ терпѣніемъ вола, взрѣзывающаго борозду.
Юла, сидѣвшій рядомъ съ дономъ Фернардо, заговорилъ съ нимъ о юношѣ.
-- Это Маэстрико. Его такъ зовутъ за любовь къ книгамъ и бумагѣ. Чуть только вернется съ работы, сейчасъ же хватается за перо и выводитъ палочки.