И онъ заговорилъ о режимѣ террора, заставившаго умолкнуть всю деревню. Богатый, ненавистный полевымъ рабамъ городъ бодрствовалъ надъ ними съ жестокимъ, неумолимымъ выраженіемъ, скрывая страхъ, который питалъ къ нимъ. Хозяева настораживались при малѣйшемъ волненіи. Достаточно было нѣсколькимъ рабочимъ собраться, съ нѣкоторой таинственностью, въ какомъ-нибудь сараѣ, чтобы богачи забили немедленно въ набатъ во всѣхъ газетахъ Испаніи, и въ Хересъ являлись новыя войска, и сельская полиція рыскала по полямъ, угрожая всякому недовольному скудостью поденной платы и недостаточностью харчей. Черная Рука! Вѣчно этотъ призракъ, преувеличиваемый пылкимъ андалузскимъ воображеніемъ! богатые старались сохранять его живымъ и выставляли всякій разъ, какъ рабочіе предъявляли какое-нибудь, самое незначительное требованіе!..
Для того, чтобы имѣть возможность продолжать свои несправедливости и традиціонное рабство, имъ нужно было военное положеніе, нужно было дѣлать видъ, что они живутъ среди опасностей, жалуясь на правительство, недостаточно ихъ защищавшее. Если батраки просили, чтобы ихъ кормили, какъ людей, позволили лѣтомъ выкуривать лишнюю сигару въ часы палящаго солнца, прибавили къ двумъ peaламъ нѣсколько сантимовъ, то всѣ наверху кричали, напоминая о Черной Рукѣ, и утверждали, что она снова воскресаетъ.
Возбужденный гнѣвомъ, Хуанонъ вскочилъ на ноги. Черная Рука! Что это такое? Онъ терпѣлъ гоненія за то, что будто бы принадлежалъ къ ней, и до сихъ поръ точно не зналъ, что это. Цѣлые мѣсяцы онъ провелъ въ тюрьмѣ съ другими несчастными. Его выталкивали по ночамъ изъ заточенія и били въ пустынномъ мракѣ полей. Вопросы людей въ мундирахъ сопровождались ударами, отъ которыхъ трещали его кости, безумными побоями, ожесточавшимися отъ его отрицательныхъ отвѣтовъ. До сихъ поръ еще на тѣлѣ его сохранились рубцы отъ этихъ угощеній хересанскихъ богачей. Мучители могли убить его раньше, чѣмъ добиться отъ него удовлетворительнаго отвѣта. Онъ зналъ объ обществахъ для охраненія жизни рабочихъ и защиты ихъ отъ злоупотребленій хозяевъ; онъ принадлежалъ къ нимъ; но о Черной Рукѣ, о террористической организаціи съ ея кинжалами и мщеніями, не зналъ ни слова.
Доказательствомъ ея романтическаго существованія былъ только одинъ случай -- зауряднѣйшее убійство въ странѣ вина и крови: и изъ-за этого убійства нѣсколько рабочихъ погибло на позорныхъ висѣлицахъ, и сотни несчастныхъ, подобно ему, томились въ тюрьмахъ, подвергаясь мученіямъ, многимъ изъ нихъ стоившимъ жизни. Но съ тѣхъ поръ у хозяевъ было пугало, которое они могли поднимать, одно знамя, -- Черная Рука; и едва сельская бѣднота дѣлала малѣйшее движеніе, чтобы добиться благосостоянія, какъ взвивался зловѣщій призракъ, истекая кровью.
Воспоминаніе объ этомъ печальномъ происшествіи давало право на все. За малѣйшую провинность, человѣка пороли въ полѣ; рабочій былъ подозрительнымъ существомъ, противъ него все считалось дозволеннымъ. Избытокъ усердія властей вознаграждался и восхвалялся, а тому, кто осмѣливался протестовать, зажимали ротъ напоминаніемъ о Черной Рукѣ. Молодежь исправлялась отъ этихъ примѣровъ, взрослые боялись, а богатые въ городѣ, съ воображеніемъ, распаленнымъ виномъ изъ своихъ бодегъ, продолжали прибавлять разныя подробности къ своему призраку, налѣпили на него новыя террористическія украшенія, раздували его такъ, что тѣ, кто видѣли его нарожденіе, сами говорили о немъ, какъ о чемъ-то страшномъ, легендарномъ, случившемся въ отдаленныя времена.
Хуанонъ умолкъ и товарищи его сидѣли, пораженные этимъ призракомъ южнаго воображенія, точно покрывавшимъ всѣ деревни Хереса своими черными лохматыми крыльями.
Послѣ ужина въ людской водворилась ночная тишина. Многіе мужчины спали, растянувшись на своихъ цыновкахъ, и тяжело храпѣли, вдыхая удушливыя испаренія навозной золы. Въ глубинѣ, женщины, сидящія на землѣ съ растопыренными юбками, разсказывали другъ другу сказки или чудесныя исцѣленія, совершившіяся въ горахъ, по милости мадоннъ.
Надъ журчаньемъ разговора выдѣлялось негромкое пѣніе. То были гитаны, продолжавшіе свой необыкновенный ужинъ. Тетка Алькапаррона вытащила изъ-подъ юбки бутылку вина, чтобы вспрыснуть свою удачу въ городѣ. Потомству, при дѣлежѣ, досталось по глотку, но вида вина достаточно было, чтобъ распространилось веселье. Устремивъ глаза на мать, предметъ его восторженнаго поклоненія, Алькапарронъ пѣлъ, и вся семья аккомпанировала ему, хлопая подъ cypдинку въ ладоши. Цыганенокъ выплакивалъ свои горести и муки съ фальшивой сентиментальностью народной пѣсни, прибавляя, что "слушала его птичка, и отъ жалости перышки посыпались изъ нея тысячами"; а старуха и вся компанія аплодировали ему, восхваляя его искусство съ такимъ восторгомъ, точно хвалили самихъ себя.
Алькапарронъ вдругъ прервалъ пѣніе и обратился къ матери съ непослѣдовательностью цыгана, капризно перескакивающаго отъ одной мысли къ другой.
-- Матушка! что мы, бѣдные гитаны, за несчастные! Богатые все короли, алькады, судьи и генералы, а мы -- ничто.