-- А что же мнѣ сказать тебѣ, бродяга?.. Что я тебя очень люблю, что всѣ эти дни я провела въ глубокой тоскѣ, черной-черной, думая о моемъ гитанѣ?..

И оба влюбленные, давъ волю страсти, упивались музыкой своихъ словъ, лившихся съ краснорѣчивой неудержимостью, свойственной этой странѣ.

Опершись на рѣшетку, Рафаэль дрожалъ отъ волненія, говоря съ Маріей де-ла Луцъ, точно слова его были чужими и смущали его сладкимъ опьяненіемъ. Нѣжныя слова народныхъ пѣсенъ, всѣ пылкія любовныя объясненія, слышанныя имъ подъ звонъ гитары, примѣшивались къ любовному воркованью, которымъ его журчащій, какъ ручей, голосъ обнималъ его возлюбленную.

-- Пусть всѣ горести твоей жизни обрушатся на меня, сердце души моей, а тебѣ пустъ останутся однѣ радости. У тебя лицо, какъ у Бога, гитана моя; твои губы -- цвѣты лимоннаго дерева, а когда ты на меня смотришь, мнѣ кажется, что это смотритъ милостивый Іисусъ чудотворецъ своими кроткими глазами... Я хотѣлъ бы быть дономъ Пабло Дюпономъ со всѣми его бодегами, чтобы вылить вино изъ старыхъ бурдюковъ, которое стоитъ тысячи пезетъ; и ты поставила бы въ него свои хорошенькія ножки, а я сказалъ бы всему Xepecy: "Пейте, кабальеросъ, это само блаженство". И всѣ сказали бы: "Правъ Рафаэ: у самой матери Божіей онѣ не лучше"... Ахъ дѣвушка! еслибъ ты меня не любила, хорошая бы участь тебя ожидала! Пришлось бы тебѣ сдѣлаться монахиней, потому что не нашлось бы такого смѣльчака, который захотѣлъ бы имѣть съ тобой дѣло. Я бы сталъ у твоей двери и не пропустилъ бы самого Бога...

Марія де-ла Луцъ чувствовала себя польщенной свирѣпымъ выраженіемъ, которое принимало лицо ея возлюбленнаго, при одной мысли, что другой мужчина можетъ приблизиться къ ней и искать ея любви. Рѣзкость ревнивыхъ угрозъ нравилась ей еще больше любовныхъ увѣреній.

-- Да, глупый! если я люблю только тебя одного! Если я влюблена въ моего мызника и жду, какъ ждутъ ангеловъ, времени, когда поѣду въ Матанцуэлу ухаживать за моимъ желаннымъ!.. Ты, вѣдь, знаешь, я могла бы выйти замужъ за любого изъ конторскихъ сеньоровъ, друзей моего брата. Сеньора часто говоритъ это мнѣ. А то она уговариваетъ меня стать монахиней, но важной монахиней, съ большимъ вкладомъ, и обѣщаетъ дать мнѣ на все денегъ. Но я говорю, что нѣтъ: "Сеньора, же хочу я быть святой; мнѣ очень нравятся мужчины... "Но, Іиусусе, какія глупости я говорю! Не всѣ мужчины, нѣтъ: одинъ, только одинъ: мой Рафаэ, который, когда ѣдетъ на своемъ скакунѣ, такъ красивъ, что похожъ на святого Мигуэля на конѣ. Только не вздумай сердиться за эту болтовню, это все шутки!.. Я хочу быть мызницей съ моимъ мызникомъ, который меня любитъ и говоритъ мнѣ такія милыя вещи. Постная похлебка съ нимъ для меня вкуснѣе всего барскаго великолѣпія Xepeca...

-- Благослови Господи твои уста! Говори, милая; ты поднимаешь меня на небо такими рѣчами! Ты ничего не потеряешь отъ того, что любишь меня. Чтобъ тебѣ было хорошо, я способенъ на все; и хотя крестный сердится, но, какъ только мы поженимся, я опять стану контрабандистомъ, чтобъ наполнитъ твой фартукъ золотомъ.

Марія де-ла Луцъ протестовала съ испугомъ. Нѣтъ, никогда. Она еще волновалась, вспоминая ту ночь, когда онъ пріѣхалъ блѣдный, какъ мертвецъ, истекая кровью. Они будутъ счастливы и въ бѣдности, не испытывая Бога новыми приключеніями, которыя могутъ ему стоить жизни. Къ чему деньги?..

-- Самое важное -- любить другъ друга, Рафаэ, и, вотъ, увидишь, сердце мое, когда мы будемь въ Матанцуэлѣ, какую славную жизнь я тебѣ устрою...

Она любила деревню, какъ ея отецъ, и желала остаться въ деревнѣ. Ее не пугали обычаи на мызѣ. Въ Матанцуэлѣ должно было чувствоваться отсутствіе хозяйки, которая превратила бы жилище управляющаго въ "серебряное блюдечко". Онъ узнаетъ, что такое хорошая жизнь, послѣ безпорядочнаго существованія контрабандиста и ухода старухи на мызѣ. Бѣдняжка! Она хорошо замѣчала по его платью, какъ ему недостаетъ женщины... Они будутъ вставать на разсвѣтѣ: онъ будетъ наблюдать за выходомъ батраковъ на работу, она будетъ готовить завтракъ, убирать домъ, не боясь работы. Одѣтый въ платье горца, которое ему такъ идетъ, онъ сядетъ на лошадь, но безъ единой оторванной пуговочки на камзолѣ, безъ единой дырочки на шароварахъ, въ бѣлой, какъ снѣгъ, рубашкѣ, хорошо выглаженной, точь въ точь какъ у какого-нибудь сеньора изъ Хереса... А когда онъ будетъ возвращаться, она будетъ дожидаться его у воротъ мызы, бѣдная, но чистая, какъ вода въ ручьѣ, хорошо причесанная, съ цвѣтами въ головѣ, и въ фартукѣ, отъ котораго потемнѣетъ въ глазахъ. Супъ будетъ дымиться на столѣ. Она, вѣдь, мастерица стряпать. Отецъ говоритъ это всѣмъ... Они пообѣдаютъ въ пріятной компаніи, съ удовольствіемъ людей, знающихъ, что хлѣбъ ихъ честно заработанъ, а потомъ онъ опять уѣдетъ въ поле, а она сядетъ шить, потомъ покормитъ птицъ на птичникѣ, поставитъ тѣсто для хлѣбовъ. А вечеромъ ужинаютъ и ложатся спать, съ усталыми отъ работы костями, но довольные днемъ, и спятъ мирнымъ сномъ, какъ люди, хорошо проведшіе день и не чувствующіе угрызеній совѣсти, потому что никому не сдѣлали зла.