-- Поди сюда!-- страстно прошепталъ Рафаэль.-- Ты говоришь еще не все хорошее. Потомъ у васъ будутъ дѣтишки, хорошенькіе ребятки, которые будутъ бѣгать по двору...
-- Ахъ, разбойникъ!-- воскликнула Марія де-ла Луцъ.-- Не спѣши такъ, а то упадешь.
И оба замолчали, Рафаэль улыбался румянцу своей невѣсты, а она грозила ему рукой за его смѣлость.
Но парень не могъ молчать и съ упорствомъ влюбленныхъ снова заговорилъ съ Маріей де-ла Луцъ о своихъ первыхъ тревогахъ, когда отдалъ себѣ отчетъ въ томъ, что влюбленъ въ нее. Первый разъ онъ узналъ, что любитъ ее, на Страстной Недѣлѣ, во время процессіи Погребенія. И Рафаэль смѣялся, находя забавнымъ то, что онъ влюбился при такой страшной обстановкѣ, среди закутанныхъ въ капюшоны монаховъ, при инквизиторскомъ блескѣ факеловъ и раздирающихъ звукахъ трубъ и литавръ.
-- Церемонія совершалась поздней ночью на улицахъ Хереса, среди зловѣщаго молчанія, точно міръ готовился къ смерти; а онъ, съ шляпой въ рукѣ, смотрѣлъ, какъ проходила эта процессія, волновавшая его до глубины души. Вдругъ, когда остановились "Пресвятой Христосъ, увѣнчанный терніями", и "Пресвятая Многострадальная Матерь", ночное безмолвіе нарушилъ голосъ, голосъ, заставившій заплакать суроваго контрабандиста.
-- И это была ты, ненаглядная; твой голосъ изъ чистаго золота, сводившій съ ума людей. "Это дочка Марчамальскаго приказчика", говорили около меня. "Да благословитъ Богъ ея горлышко: это настоящій соловей". А я задыхался отъ тоски, самъ не зная почему; и видѣлъ тебя среди подругъ, красивую, какъ святая, а ты пѣла, сложивъ руки, и смотрѣла на Христа своими большими глазами, похожими на зеркало, въ которыхъ видны были всѣ свѣчи процессіи. А я, который игралъ съ тобой мальчикомъ, думалъ, что ты другая, что ты сразу измѣнилась; и почувствовалъ что-то въ спинѣ, точно мнѣ вонзили наваху; и смотрѣлъ на Благого Господа въ терновомъ вѣнкѣ съ завистью, потому что для него ты пѣла, какъ птичка, и для него были твои глаза; и чуть чуть не сказалъ ему: Сеньо, будьте милостивы къ бѣднымъ и уступите мнѣ на минуту ваше мѣсто на крестѣ. Ничего что увидятъ нагого, съ пригвожденными руками и ногами, только бы Марія де-ла Луцъ восхваляла меня своимъ ангельскимъ голосомъ...
-- Сумасшедшій!-- сказала дѣвушка, смѣясь.-- Болтунъ! Вотъ такой лестью ты меня и держишь въ плѣну!
-- А потомъ я слышалъ тебя еще разъ на Тюремной площади. Бѣдные заключенные, повиснувъ на рѣшеткахъ, какъ звѣри, пѣли Господу грустныя пѣсни, въ которыхъ говорили о своихъ кандалахъ, о своихъ мученьяхъ, о матери, плачущей о нихъ, о своихъ дѣткахъ, которыхъ они не могли поцѣловать. А ты, сердце мое, снизу отвѣчала имъ другими пѣснями, сладкими, какъ пѣнье ангеловъ, прося Господа сжалиться надъ несчастными. А я въ это время клялся, что люблю тебя всей душой, что ты будешь моей, и испытывалъ искушеніе крикнутъ бѣднягамъ, сидѣвшимъ за рѣшетками: "До свиданья, товарищи, если эта женщина меня не полюбитъ, я сдѣлаю злодѣйство: убью кого-нибудь и на будущій годъ буду сидѣть съ вами въ клѣткѣ и пѣть Господу въ терновомъ вѣнцѣ".
-- Рафаэ, не будь такимъ варваромъ, -- сказала дѣвушка съ нѣкоторымъ страхомъ.-- Не говори такихъ вещей. Это значитъ испытывать Божье терпѣнье.
-- Да, нѣтъ-же глупая; это только такъ, къ слову. Зачѣмъ мнѣ итти въ это мѣсто мученій! Я пойду въ рай, женюсь на моемъ смугломъ соловушкѣ, возьму его въ свое гнѣздышко въ Матанцуэлѣ... Но, Господи, сколько я выстрадалъ съ того дня! Какія муки вытерпѣлъ, чтобы оказать тебѣ: "люблю тебя"! Пріѣзжалъ по вечерамъ въ Марчамалу, послѣ удачныхъ дѣлъ, съ запасомъ заранѣе приготовленныхъ обиняковъ, чтобъ ты поняла меня, а ты ничего!-- точно Скорбящая Богородица, которая смотритъ одинаково, что на страстной недѣлѣ, то и весь остальной годъ.