Ферминъ улыбался, слушая учителя.
-- Не совсѣмъ, донъ Фернандо!.. Я признаю, конечно, что это одно изъ нашихъ золъ. Можно сказать, что любовь къ нему у насъ въ крови. Я самъ, признаюсь въ этомъ порокѣ, люблю выпить рюмочку съ друзьями. Это мѣстная болѣзнь.
Революціонеръ, увлекаемый бурнымъ теченіемъ своихъ мыслей, забылъ о винѣ, чтобы обрушиться на другого врага: покорность передъ несправедливостью, христіанскую кротость несчастныхъ.
-- Народъ этотъ страдаетъ и молчитъ, Ферминъ, потому что ученія, унаслѣдованныя имъ отъ предковъ, сильнѣе ихъ гнѣва. Они проходятъ босые и голодные передъ иконой Христа; имъ говорятъ, что онъ умеръ за нихъ, и несчастное стадо не думаетъ, что прошли вѣка и не исполнилось ничего изъ обѣщаннаго имъ. До сихъ поръ женщины, съ женской сентиментальностью ожидающія всего отъ сверхъестественнаго, смотрятъ въ его незрячія очи и ждутъ слова изъ его нѣмыхъ устъ, смолкшихъ навсегда вслѣдствіе самаго колосальнаго несчастья. Хочется крикнутъ имъ: "Не просите мертвыхъ; осушите ваши слезы и поищите спасенія отъ вашихъ бѣдъ среди живыхъ".
Сальватьерра воодушевлялся, возвышая голосъ въ безмолвіи сумерокъ. Солнце скрылось, оставивъ надъ городомъ ореолъ пожара. Со стороны горъ, на фіолетовомъ небѣ зажглась первая звѣзда, вѣстница ночи. Революціонеръ смотрѣлъ на нее, какъ на свѣтило, которое должно было вести къ болѣе обширнымъ горизонтамъ толпу, утопавшую въ слезахъ и страданіяхъ; звѣзда справедливости, блѣдно и неувѣренно освѣщавшая долгій путь мятежниковъ и увеличивавшаяся, превращаясь въ солнце, по мѣрѣ того, какъ они приближались къ ней, взбираясь на горы, уничтожая привилегіи, разбивая боговъ.
Великія грезы Поэзіи всплыли въ памяти Сальватьерры, и онъ говорилъ о нихъ своему спутнику дрожащимъ и глухимъ голосомъ пророка въ разгарѣ ясновидѣнія.
Судорожное сжатіе въ нѣдрахъ земли нѣкогда взволновало древній міръ. Застонали въ рощахъ деревья, качая сѣнью листвы, какъ плакальщицы въ отчаяніи; зловѣщій вѣтеръ взволновалъ озера и лазурную сверкающую поверхность классическаго моря, въ теченіе вѣковъ баюкавшаго на побережьѣ Греціи діалоги поэтовъ и философовъ. Вопль смерти пронизалъ пространство, достигнувъ слуха всѣхъ людей: "Великій Панъ умеръ!" Сирены навѣки погрузились въ темныя глубины, нимфы испуганно бѣжали въ нѣдры земли, чтобы никогда не вернуться, и бѣлые храмы, мраморными гимнами воспѣвавшіе радость жизни подъ потоками золотого солнца, омрачились, погрузившись въ величественное безмолвіе развалинъ. "Христосъ родился", прокричалъ тотъ же голосъ. И міръ сталъ слѣпъ для всего внѣшняго, сосредоточивъ взоры на душѣ, и возненавидѣлъ матерію, какъ низменный грѣхъ, подавляя самыя чистыя чувства жизни и дѣлая изъ этого оскопленія добродѣтель.
Солнце продолжало сверкать, но казалось человѣчеству менѣе яркимъ, какъ будто между нимъ и свѣтиломъ протянулся траурный вуаль. Природа продолжала свое творческое дѣло, нечувствительная къ безумствамъ людей; но они любили только тѣ цвѣты, что пропускали свѣтъ сквозь стекла стрѣльчатыхъ оконъ, любовались только тѣми деревьями, каменные стволы которыхъ поддерживали своды соборовъ. Венера скрыла свою мраморную наготу подъ развалинами пожаровъ, надѣясь воскреснуть послѣ вѣковаго сна, подъ сохой поселянина. Типомъ красоты стала безплодная и больная дѣвственница, ослабленная постомъ; монашенка, блѣдная и блеклая, какъ лилія, которую держали ея восковыя руки, съ полными слезъ глазами, расширенными отъ экстаза и страданія тайныхъ бичеваній.
Мрачный сонъ продолжался нѣсколько столѣтій. Люди, отринувъ природу, искали въ лишеніяхъ, въ мучительной и изуродованной жизни, въ обожествленіи страданія, избавленія отъ своихъ золъ, желаннаго братства, думая, что надежды на небо и милосердія на землѣ достаточно для блаженства христіанъ.
И вотъ, тотъ же самый крикъ, возвѣстившій о смерти великаго бога природы, прозвучалъ снова, какъ будто онъ завѣдывалъ черезъ промежутки въ нѣсколько столѣтій великими измѣненіями человѣческой жизни. "Христосъ умеръ!.. Христосъ умеръ"!