Буря и затишье.
Какъ странны были вторичные сборы Фицджеральда на свиданіе съ Китти! Мало въ нихъ было радостнаго. Страхъ, стыдъ, сотни тревожныхъ мыслей вытѣснили изъ его сердца сознаніе, что скоро наступитъ блаженная минута, когда глаза Китти любовно взглянутъ на него. Спалъ онъ въ эту ночь мало. Задолго до времени онъ уже одѣлся, вышелъ изъ дому и направился по пустыннымъ и темнымъ улицамъ къ станціи желѣзной дороги. Въ вагонѣ онъ былъ разсѣянъ, и картина утренней зари, занимавшейся на небосклонѣ, вовсе не интересовала его. Онъ дѣйствовалъ точно во снѣ.
По временамъ онъ предлагалъ себѣ рѣзкіе и раздражающіе вопросы. Положимъ даже, что дошедшіе до него слухи вѣрны, не самъ ли онъ во всемъ виноватъ? Зачѣмъ уѣхалъ онъ изъ Корка? Что общаго между его жалкими стремленіями играть роль въ литературномъ мірѣ и счастьемъ цѣлой жизни? Что дѣлаетъ онъ въ Лондонѣ, когда его мѣсто около Китти? Не глупо ли уѣхать и оставить въ полномъ одиночествѣ молодую, любящую дѣвушку, переѣзжающую, къ тому же, изъ города въ городъ? Неужели ограниченная миссъ Пэшьенсъ -- надежная для нея защита? Удивительно ли, что всѣ готовы оказывать вниманіе такой милой, симпатичной дѣвушкѣ, какъ Китти!
Потомъ онъ снова укорялъ себя, зачѣмъ хоть на минуту повѣрилъ, что его преданная Китти могла обращать вниманіе на кого бы то ни было. Какъ подойдетъ онъ теперь къ ней? Чѣмъ объяснитъ онъ свой пріѣздъ? Не играетъ ли онъ роль шпіона?
Но, когда Фицджеральдъ приблизился къ Голигэду, одинъ видъ моря заставилъ уже его сердце забиться сильнѣе. Не были ли всѣ мрачныя мысли и предчувствія просто слѣдствіемъ городской жизни? Они сразу разсѣялись подъ вліяніемъ холоднаго морскаго воздуха. Понятно, что онъ встрѣтится съ Китти по старому; они потолкуютъ объ Айнишинѣ и, если окажется слишкомъ грязно для загородной прогулки, походятъ по широкимъ тротуарамъ города. Теплая ручка Китти будетъ опираться на его руку, и славно помечтаютъ они о своемъ будущемъ! Какъ посмотритъ она на него, довѣрчиво или робко, когда узнаетъ, что онъ высмотрѣлъ уже для нихъ на берегу Темзы хорошенькій домикъ съ красивою бѣлою и зеленою рѣзьбою?
Онъ до того пріободрился, что вспомнилъ даже Росса и пожалѣлъ, что его нѣтъ на пароходѣ. Навѣрное, и его удовлетворили бы чудеса, которыя ихъ теперь окружали. То плыли они посреди густаго тумана, окрашеннаго желтоватой дымкой лучемъ невидимаго солнца; сигнальная труба раздавалась гдѣ-то вдали и ей вторили съ кораблей, затерянныхъ въ туманѣ. То выплывали они въ совершенно ясное пространство; голубое море было гладко, какъ зеркало; массивныя суда едва качались на заснувшей водѣ, которая отражала ихъ паруса и снасти. Но пароходъ не дошелъ еще до Кингстоуна, а ужь туманы остались далеко позади, и солнце весело освѣщало гавань, суда и дома, точно родина дружески и нѣжно привѣтствовала Фицджеральда.
Когда молодой человѣкъ пересѣлъ, наконецъ, въ вагонъ, онъ очутился въ обществѣ пожилаго священника, худаго, смуглаго, съ сѣрыми глазами и черными бровями и рѣсницами. Фицджеральдъ вскорѣ увидалъ, что эти сѣрые глаза могли принимать весьма страстное выраженіе, въ особенности оттѣнокъ гнѣва. Священникъ немедленно заявилъ себя ярымъ политикомъ, и рѣчи его не отличались большою умѣренностью. Что касается Фицджеральда, то онъ никогда не занимался спеціально политикою. Въ его время Коркская Лѣтопись удѣляла мало вниманія государственнымъ вопросамъ, и черезъ нѣсколько мгновеній священникъ уже яростно громилъ его за то, что онъ, ирландецъ, способенъ на такой индифферентизмъ.
Но, когда они стали приближаться къ Корку (дѣло было ночью), ни политика, ни художественныя наслажденія уже не въ состояніи были приковать вниманія, Фицджеральда. Онъ едва слушалъ священника, соглашался со всѣмъ, что бы онъ ни говорилъ, и думалъ только о свиданіи съ Китти. Сердце его билось отъ страха; онъ и самъ не зналъ, чего боялся. Какъ странно, что онъ пугается встрѣчи съ Китти! Повѣритъ ли она этому? Замѣтитъ ли его волненіе? Чѣмъ объяснитъ онъ его?
Фицджеральдъ вспомнилъ ея недавнія письма. Правда, нѣкоторыя изъ нихъ были немного грустны, точно она устала ждать; но большею частью она писала весело и ласково, какъ всегда. Чѣмъ же объяснить онъ ей свой внезапный пріѣздъ? Сознается ли, что усомнился въ ней, да еще на основаніи сплетенъ какого-то Анди Скакуна?
-- Значитъ, не вѣришь моимъ письмамъ,-- спроситъ она,-- считаешь меня лицемѣрною и думаешь, что я лгу, увѣряя тебя въ любви? Ты усомнился во мнѣ и пріѣхалъ самъ посмотрѣть. Такъ-то ты уважаешь клятву, которую мы произнесли у ручья?