-- Надо сказать, что ты можешь вывести изъ терпѣнія всякаго,-- продолжала она съ обычною бойкостью и откровенностью.-- Живу я себѣ здѣсь и думаю, что ты денно и нощно трудишься для меня въ Лондонѣ. Какая преданность, не правда ли? Стоитъ, вѣдь, помнить о такомъ человѣкѣ! И вдругъ, ни съ того, ни съ сего, ты предпринимаешь праздничную экскурсію, пугаешь меня до полусмерти и не находишь даже ни одного слова, чтобъ объяснить или извинить свой поступокъ.
-- Объясненій у меня много, Китти,-- отвѣчалъ онъ.-- Одно уже удовольствіе слушать твои дерзкія слова чего стоитъ.
-- Я вовсе не говорю дерзкихъ словъ; у меня есть здравый смыслъ, а это такая вещь, которая тебѣ мало знакома. Дѣло въ томъ, что тебя страшно избаловали айнишинскіе жители. Ты воображаешь, что долженъ имѣть все, чего бы ни захотѣлъ. Къ несчастью, это не всегда возможно.
-- Ты, должно бытъ, только что прочла какое-нибудь назидательное сочиненіе, Китти, и потому страшно разсудительна сегодня. Во второй разъ уже доказываешь ты мнѣ сегодня, что люди не могутъ имѣть всего, что имъ нужно. Надо сознаться, что этотъ афоризмъ болѣе вѣренъ, чѣмъ новъ...
-- Ого!-- сказала она.-- Такъ-то у васъ говорятъ въ Лондонѣ?
-- Мнѣ нужно только одно,-- продолжалъ онъ, не обращая вниманія на ея слова,-- и это я держу крѣпко въ рукахъ.
-- Но зачѣмъ же ломать мои пальцы, Билли? Мнѣ нельзя будетъ играть завтра на фортепіано. Что это у тебя въ карманѣ, отъ чего мнѣ такъ больно?
-- Здѣсь?-- спросилъ онъ.-- Твой портретъ, Китти. Я велѣлъ вставить его въ футляръ.
-- Покажи-ка.
Онъ вынулъ портретъ изъ кармана и Подалъ ей. Она взглянула на футляръ, не открывая его.