"Я была такъ занята все это время, что не помню, благодарила ли тебя за томикъ политическихъ рѣчей, который ты прислалъ миссъ Пэшьенсъ. Книга ей, очевидно, очень нравится; по крайней мѣрѣ, она почти не выходитъ изъ своей комнаты съ тѣхъ поръ, какъ мы здѣсь. Сколько мы пробудемъ въ Килларнэѣ, я и сама не могу сказать; я совершенно влюбилась въ эту мѣстность. Природа здѣсь гораздо лучше, чѣмъ я ожидала; вовсе не дикая и не слишкомъ величественная,-- я вѣдь не люблю альпійскихъ ужасовъ. Отсюда мы отправимся въ Лимерикъ, гдѣ я дамъ четыре концерта. Опять начнется прежняя лямка послѣ здѣшняго рая! И такъ, милый Вилли, пиши уже не сюда, если ты вообще будешь писать, а въ Лимерикъ. Надѣюсь, что ты вѣришь искренности моихъ намѣреній и не считаешь меня алчною только потому, что я осторожна за двухъ. Прощай, милый Вилли; если есть на свѣтѣ человѣкъ, который желаетъ тебѣ скорѣе достигнуть прочнаго положенія и громкой славы, такъ это именно
любящая тебя Китти.
"P. S. Вторникъ утромъ. Милый Вилли, письмо мое вышло такое дѣловое, что мнѣ просто стыдно; но я не въ силахъ сжечь его и начать свои доводы снова. Я совершенно измучилась съ нимъ вчера вечеромъ; на каждомъ шагу встрѣчались препятствія, меня ежеминутно прерывали; отъ этого оно вышло такое нескладное, точно ученическое сочиненіе. Все равно, Вилли, ты, вѣдь, знаешь, что я не жадна и что никто такъ горячо не желаетъ тебѣ успѣха. Право, я хотѣла написать поласковѣе. Во всякомъ случаѣ ты, я думаю, радъ, что я въ восторгѣ отъ Килларнэя. Прощай. Утро дивное и мы сейчасъ ѣдемъ кататься на лодкѣ".
-- Кататься на лодкѣ!-- машинально повторилъ онъ пре себя.-- Но кто же именно? Вѣдь, миссъ Пэшьенсъ, по собственнымъ же словамъ Китти, почти не выходитъ изъ гостинницы.. Зачѣмъ онѣ вообще въ Килларнэѣ? Почему она не предупредила, что ѣдетъ туда? Что значатъ всѣ эти разсужденія о какихъ-то житейскихъ тревогахъ, о необходимости пожертвовать личными желаніями его будущему, за которымъ она будетъ слѣдить издали? Онъ снова растерянно перечелъ письмо. Оно было написано вовсе не въ духѣ Китти, вовсе не напоминало своенравную, шаловливую, любящую дѣвушку. Ему показалось даже, что вмѣсто нея пишетъ кто-нибудь другой. Да, полно, высказала ли она всѣ свои мысли? Изъ уваженія ли къ его великой будущей славѣ отказывается она послѣдовать его призыву, столь простому, естественному, своевременному?...
Потомъ онъ жадно ухватился за мысль, что, быть можетъ, ее испугала только неожиданность предложенія, что ея поступокъ -- слѣдствіе дѣвичьей стыдливости. Она смутилась при мысли пріѣхать въ Лондонъ одной, выйти за него замужъ и жить въ его скромной комнатѣ до пріисканія болѣе подходящей квартиры. Вся ея безсвязная аргументація, быть можетъ, только дѣвичья хитрость.
Но въ тонѣ письма, все-таки, было что-то очень странное и тревожное, и, когда Фицджеральдъ сѣлъ, наконецъ, писать отвѣтъ, онъ впервые испыталъ совершенно невѣдомое чувство боязни. Бояться Китти! Да, еслибъ она сама была тутъ, онъ сейчасъ бы успокоился. Но ихъ раздѣляетъ громадное разстояніе, и страхъ усиливается при мысли о недоразумѣніяхъ, такъ часто возникающихъ изъ переписки... Писалъ онъ торопливо, точно ему нужно было сказать многое и какъ можно скорѣе. Къ тому же, необходимо, чтобы письмо звучало бодро, иначе оно не разсѣетъ его унынія.
"Дорогая моя Китти! Я получилъ твое странное письмо. Право, трудно повѣрить, что писала его ты. Откуда у тебя взялась серьезность? Что испугало тебя?. Та ли это Китти, которая въ первое время послѣ моего пріѣзда въ Лондонъ писала чуть ли не каждый день: "Торопись! торопись! Я тебя такъ люблю!" Теперь же во всемъ твоемъ длинномъ письмѣ ни слова любви; за то много унынія, страха, политико-экономическихъ соображеній и мудрости въ духѣ Веніамина Франклина. Къ несчастью, мой хорошенькій философъ, твои доводы немного сбивчивы. Ты обвиняешь меня въ избыткѣ поэтическаго чувства и, конечно, если любить тебя значитъ быть слишкомъ сентиментальнымъ, каюсь въ этой винѣ. Но, если ты полагаешь, что я позволяю поэзіи или чему бы то ни было мѣшать моей заботливости о будущемъ, ты очень ошибаешься. Ты и не подозрѣваешь, какъ жадно сберегаю я каждый грошъ со времени моего пріѣзда въ Лондонъ. Я не наслаждаюсь въ Килларнэѣ; если предпринимаю иногда путешествіе, то только ради одной злой дѣвушки, которая не хочетъ быть разсудительной, пріѣхать сюда и выйти за меня замужъ. Поговоримъ серьезно, Китти. Чего ты боишься? Я уже отложилъ сто десять фунтовъ, да жалованья у меня двѣсти фунтовъ въ годъ; этого очень достаточно для начала; когда же дѣла наши поправятся, развѣ ты не будешь радоваться, вспоминая, что мы были вмѣстѣ въ трудныя минуты жизни? Ты говоришь о шаткости моего положенія и, точно миссъ Пэшьенсъ, думаешь, что литература -- дѣло ненадежное, потому что черепица можетъ упасть человѣку на голову и убить его наповалъ. Нѣтъ сомнѣнія, что мистриссъ Четвиндъ можетъ умереть, но, вѣдь, эта участь грозитъ и намъ съ тобою, а если жизнь такъ непрочна, не слѣдуетъ ли спѣшить пользоваться ею? Жизнь, вѣдь, не безконечна, молодость еще короче, и, мнѣ кажется, когда два человѣка любятъ другъ друга, вѣрятъ сколько-нибудь въ будущее и хоть немного обезпечены, даже Веніаминъ Франклинъ, миссъ Ромэйнъ и другіе подобные имъ философы должны согласиться, что безразсудно бросать вѣрное счастье ради возможныхъ будущихъ благъ. Мнѣ странно даже въ шутку писать тебѣ объ этомъ, Китти. Я не думаю, чтобъ письмо твое было серьезно. Кто же это утверждалъ, что готовъ жить хоть воздухомъ, кто просилъ меня не уѣзжать?... И все это не болѣе года тому назадъ! Что же измѣнилось въ это короткое время?
"Я знаю что. Говорятъ, что разъ въ семь лѣтъ, въ прекрасное лѣтнее утро, на зарѣ, горный духъ спускается изъ своего волшебнаго замка на бѣломъ конѣ, окруженный прелестными феями. Онъ ѣдетъ по озеру, какъ по суху, а если выйдетъ на берегъ, куда бы ни ступилъ онъ, всюду воскресаетъ прежній блескъ и роскошь. Когда онъ все привелъ въ порядокъ, онъ; возвращается ѣъ свой таинственный замокъ. Ты, навѣрное, слыхала, что если хватитъ смѣлости пойти за нимъ, можно перейти озеро, не замочивъ ногъ, и дойти до самаго замка; тамъ на прощанье духъ подаритъ тебѣ часть своихъ сокровищъ. Ужь не догадался ли я, миссъ Китти? Не ждешь ли ты горнаго духа? Не потому ли головка твоя такъ полна меркантильности? Неужели ты въ самомъ дѣлѣ до такой степени желаешь бытъ богатой, кататься въ собственномъ экипажѣ, что встаешь каждые утро до зари, спускаешься къ озеру, смотришь вдаль и ждешь, не появится ли всадникъ на бѣломъ конѣ? Не въ этомъ ли заключается вся прелесть Килларнэя?... Понятно, что безсонница, одинокія странствія, ожиданія таинственнаго духа должны были затуманить твою головку, сдѣлать тебя до того нервною, что мнѣ едва вѣрится, что мнѣ пишетъ прежняя Китти!
"Дорогая моя, оставь эти безразсудныя опасенія,-- ты всегда была такая храбрая. Если ты боишься пріѣхать сюда одна, я берусь привезти тебя; вѣдь, я тоже заслужилъ хоть немного отдыха. Что, еслибъ я встрѣтилъ тебя въ Лимерикѣ? Мы отпраздновали бы тамъ нашу свадьбу и вернулись вмѣстѣ въ Килларнэй. Я увѣренъ, что могъ бы показать тебѣ прелестные уголки, которые не входятъ въ обыкновенный маршрутъ туристовъ. Напиши,-- или нѣтъ, лучше телеграфируй одно только слово -- да, это, вѣдь, нетрудно,-- и я пріѣду немедленно. Къ тому же, если ужь необходимо быть практичнымъ и дѣловымъ, чтобъ тебѣ нравиться, такъ свадьба стоила бы не дорого. Тебѣ не нужно будетъ бѣлаго шелковаго платья, а мнѣ не придется дѣлать подарковъ твоимъ подругамъ. И такъ, Китти, соберись съ духомъ и телеграфируй немедленно. Если ты пошлешь депешу изъ Килларнэя, я поѣду прямо на Лимерикъ и буду тебя ждать. Лучше не размышляй, а дѣйствуй. Если ты опять примешься за разныя выкладки, точно секретарь общества страхованія жизни, то понятно, что ты не придешь ни къ какому рѣшенію, а только расхандришься.
"Какая отличная будетъ наша поѣздка, если только ты скажешь да! Мы, разумѣется, заѣдемъ и въ Айнишинъ, спустимся лунною ночью къ ручью, чтобъ донъ-Фіерна и вся его братія знали, что ты несовсѣмъ еще забыла свое обѣщаніе. Вѣдь, ты не забыла его, Китти? Я велѣлъ вырѣзать число нашей прогулки на томъ кольцѣ, которое ты мнѣ подарила, а потомъ пожалѣлъ о ненужномъ расходѣ. Вѣдь, есть вещи, которыя врѣзываются глубоко въ сердце человѣка, становятся частью его, разстаться съ ними можно только вмѣстѣ съ жизнью. Не думаю, чтобъ кто-нибудь изъ насъ могъ забыть нашу клятву?