"Г. Джиффордъ".
Первою мыслью Фицджеральда подъ вліяніемъ горделиваго чувства, имъ овладѣвшаго, было пойти скорѣе домой и показать письмо Мэри.
Но зачѣмъ именно ей? Она, вѣдь, не знаетъ его прежней исторіи съ Джиффордомъ; никто ее не знаетъ -- торжество его безполезно.
Онъ снова посмотрѣлъ на письма. Нѣтъ сомнѣнія, они сулятъ ему успѣхъ, весьма соблазнительный для молодаго человѣка съ литературными вкусами и стремленіями. Глядя на нихъ и раздумывая обо всемъ, что за ними скрывалось, онъ не могъ не сознавать, что въ этой карьерѣ болѣе пользы и смысла, чѣмъ въ безплодномъ удаленіи отъ міра, въ отчужденіи отъ заботъ, тревогъ и радостей жизни. И такъ, онъ, наконецъ, писатель. Ему выпадетъ, быть можетъ, на долю хоть до нѣкоторой степени овладѣть симпатіями многочисленной и не всегда неблагодарной публики. Писать для Либеральнаго Обозрѣн ія какъ это странно!
Не стоять уже, какъ въ старину, у подножья лѣстницы, робко выжидая, какая судьба постигнетъ маленькую статейку, написанную о книгѣ другого человѣка, а самому взойти на каѳедру, произнести свою собственную рѣчь, если только посреди шума политической жизни найдутся еще люди, готовые внимать отголоскамъ съ далекихъ холмовъ и береговъ. Просто невѣроятно! Ему трудно было оставаться на мѣстѣ, хотѣлось уѣхать скорѣе, начать дѣло сразу. Жизнь призывала его къ себѣ изъ этой глуши; завѣса, скрывавшая картину, пала. Какъ знать, до чего еще онъ достигнетъ!
Но вдругъ, подобно тому, какъ внезапное рыданье нарушаетъ иногда безмолвіе ночи, неожиданно обнаруживая чье-то скрытое, затаенное горе и заставляя сердце содрогнуться отъ собственной старой, незаснувшей еще боли, въ умѣ молодаго человѣка промелькнуло: "Слишкомъ поздно, слишкомъ поздно!" Время смѣлыхъ мечтаній миновало; ни одинъ; человѣкъ не борется безъ опредѣленной цѣли, не стремится впередъ безъ надежды на награду, не добивается великаго будущаго только для себя одного. "Слишкомъ поздно!" Но онъ научился уже владѣть собою; знаетъ, когда надо перестать думать, и понимаетъ всю нелѣпость безплодныхъ жалобъ. Онъ всталъ, спокойно положилъ письмо въ карманъ, взялъ удочку и пошелъ среди высокаго тростника вдоль рѣки. Погода великолѣпная; онъ не вернется домой безъ хорошей форели.
Долгое время ему не везло, но онъ упорно закидывалъ удочку, пока не вытащилъ, наконецъ, за берегъ прекрасную рыбу, по крайней мѣрѣ, фунта въ три вѣсу. Замѣтивъ, что приближается часъ обѣда, и зная, что мистриссъ Четвиндъ терпѣть не можетъ неаккуратности, онъ всталъ, положилъ форель въ корзинку и пошелъ домой. Вскорѣ онъ увидалъ Мери, которая, видимо, поджидала его.
-- Поймали вы что-нибудь?-- спросила она.
-- Прекрасную форель. Боюсь только, что она не поспѣетъ къ столу.
-- Ни въ какомъ случаѣ. Сейчасъ будемъ обѣдать. Мистеръ Фицджеральдъ,-- прибавила дѣвушка,-- мнѣ хочется предостеречь васъ. Вы говорили что-то о своемъ желаніи передать мнѣ Boat of Harry, Это очень мило съ вашей стороны, но лучше и не касайтесь этого плана. Тетя слышать о немъ не хочетъ и даже чуть было серьезно не разсердилась на меня. Нѣтъ, вы должны принять отъ нея имѣніе и исполнить всѣ ея желанія; вы увидите, что они очень умѣренны и деликатны.