-- Несомнѣнно, несомнѣнно,-- добродушно отвѣчалъ Джиффордъ,-- хотя я и надѣюсь, что это современемъ измѣнится. А пока, вотъ вамъ мой совѣтъ: вашъ недовольный тонъ даетъ поводъ думать, что ваши дѣла идутъ далеко не такъ хорошо, какъ вы бы желали, и это плохо! Потомъ еще вопросъ объ объявленіяхъ. Не забывайте, что люди, посылающіе ихъ, тоже позвоночныя животныя и составляютъ значительную часть публики. Если вы будете изъ недѣли въ недѣлю заявлять во всеуслышаніе, что англійскіе торговцы -- отъявленные мошенники, что желѣзнодорожныхъ директоровъ слѣдовало бы вѣшать, какъ завѣдомыхъ убійцъ, и т. д., то будьте увѣрены, что вашимъ объявленіямъ придется плохо. Попробуйте послѣ того заслать агента въ какой-нибудь большой магазинъ съ предложеніемъ занять первую страницу объявленій на слѣдующей недѣлѣ! "Къ чорту Еженедѣльную Газету!-- отвѣтитъ хозяинъ.-- Скажите вашему редактору, что мошенничество намъ теперь въ убытокъ, и публиковать намъ, слѣдовательно, у него не о чемъ. Самъ онъ, видно, плутъ..."
Совѣтъ этотъ, по мнѣнію Фицджеральда, вовсе не согласовался съ смѣлымъ тономъ Либеральнаго Обозрѣнія, но казался, однако, весьма разумнымъ. И такъ, молодой критикъ отнесется къ книгѣ самымъ дружелюбнымъ образомъ. Вмѣсто того, чтобы бичевать ее безъ всякаго милосердія, Либеральное Обозрѣніе протянетъ руку новому таланту, ободритъ его, посовѣтуетъ ему не терять надежды. А что, если книга въ самомъ дѣлѣ хороша, такъ что не. окажется даже никакой нужды покровительствовать ей? Тогда можно будетъ поздравить литературу съ новымъ пріобрѣтеніемъ. Фицджеральдъ вспомнилъ кстати, что Либеральное Обозрѣніе любило дѣлать по временамъ важныя открытія. Ни одной сколько-нибудь серьезной рецензіи не появлялось еще о новой книгѣ, хотя о ней уже много говорили въ публикѣ. Неужели онъ первый возвѣститъ міру о появленіи новой литературной силы? Еслибъ только книга уже была у него подъ руками, вотъ здѣсь -- сейчасъ...
"Никто объ ней больше не вспо-о-омнитъ...",--
снова заревѣлъ внизу страшный басъ. "Что за чортовская память у этого человѣка!-- промелькнуло въ головѣ Фицджеральда.-- Вѣдь, навѣрное, прошло десять минутъ съ перваго стиха. Нѣтъ ли гдѣ-нибудь въ полу щели, въ которую такъ ясно проходитъ звукъ? А что, если эта щель приходится какъ разъ надъ головою пѣвца? Какъ хорошо было бы окатить его ведромъ воды!"
Но рева уже не было слышно. Раздался было одинъ стихъ изъ народнаго гимна, но Фицджеральдъ уже подмѣтилъ, что это означало намѣреніе артиста предаться покою. "God save the queen",-- промычалъ басъ потомъ началось какое-то топанье и шуршанье ногъ, какъ будто кто-то исполнялъ на голомъ полу странную пляску. Потомъ все смолкло.
На слѣдующее утро Фицджеральдъ счелъ возможнымъ явиться въ редакцію Либеральнаго Обозрѣнія не раньше одиннадцати часовъ, вовсе не надѣясь, чтобъ Джиффордъ успѣлъ уже прислать книгу. Къ его великому удивленію, драгоцѣнная посылка уже ожидала его, и нетерпѣніе узнать скорѣе, съ какимъ матеріаломъ ему придется имѣть дѣло, было такъ велико, что не успѣлъ онъ вскарабкаться на верхъ перваго попавшагося омнибуса, какъ тотчасъ же развязалъ свертокъ, положилъ два тома въ карманъ и принялся разрѣзать листы третьяго. Онъ пробѣжалъ первыя двѣ страницы,-- весьма хорошо! Введеніе въ шутливомъ тонѣ было написано легко и съ юморомъ; это была миніатюрная характеристика загороднаго дома и его обитателей во время сезона охоты. Прежде всего, критикъ познакомился съ тремя дочерьми какой-то герцогини; каждая изъ нихъ сидѣла у себя въ уборной и повѣряла свою тайну горничной. Всего забавнѣе было то, что всѣ эти разговоры имѣли предметомъ пріѣздъ какого-то маркиза, ожидаемаго къ вечеру, и обсуждали тотъ эффектъ, который произведутъ на него туалеты и прически барышенъ.
Къ несчастью, Фицджеральдъ былъ гораздо ближе знакомъ съ лучшими пріемами охоты за дичью, чѣмъ съ манерами и разговоромъ герцогскихъ дочерей и вскорѣ ему показалось, что вся эта болтовня, можетъ быть, и остроумна, но совершенно не естественна. Его возмущала мысль, что три знатныя, благовоспитанныя барышни могутъ вести себя, точно простыя служанки. Его собственный отецъ, правда, содержитъ маленькую гостинницу, но, чѣмъ не менѣе, Фицджеральды изъ Айнишина были древняго рода! Онъ привыкъ, что на родинѣ его величаютъ "ваша милость", и вѣрилъ въ большое значеніе знатнаго происхожденія и хорошей крови. Поэтому онъ возмущался, видя, что авторъ заставилъ аристократовъ избрать себѣ повѣренными горничныхъ.
Онъ продолжалъ читать, все еще не теряя надежды. Пріѣхалъ маркизъ, потомъ кое-кто изъ сосѣдей,-- и тутъ опять оказалось нѣсколько удачныхъ юмористическихъ описаній, которыя Фицджеральдъ отмѣтилъ для одобренія. Читалъ онъ и во время всего пути, читалъ и дома, за обѣдомъ. Къ четыремъ часамъ онъ окончилъ книгу и отложилъ ее въ сторону со вздохомъ.
И объ этомъ-то долженъ онъ дать отчетъ!... Онъ рѣшилъ, однако, выполнить свою задачу не позже того же вечера, чтобъ показать редактору Либеральнаго Обозрѣнія какъ быстро можетъ онъ работать. Тотчасъ же принялся онъ за дѣло, пытаясь хоть что-нибудь извлечь изъ сухой, безжизненной книги; къ счастью, голосистый сосѣдъ его все время отсутствовалъ, и ничто не мѣшало работѣ. Часы шли за часами; наконецъ, послѣ долгаго обдумыванія и многихъ передѣлокъ, ему удалось написать что-то, если не очень интересное, то, какъ ему казалось, довольно безпристрастное.
Въ эту минуту почтальонъ подалъ ему письмо, которое онъ жадно схватилъ, надѣясь, что оно отъ Китти. Но письмо оказалось отъ его отца: