"Завтра,-- думалъ онъ,-- когда я опять совершенно отощаю около двухъ часовъ, я невольно скажу себѣ: какой же я былъ дуракъ, что не съѣлъ вчера еще кусочка тюрбо. А вотъ это вино! Оно, навѣрное, стоитъ не дешевле двѣнадцати шиллинговъ за бутылку, а въ бутылкѣ не болѣе шести стакановъ; значитъ, приходится по два шиллинга за стаканъ. Такимъ образомъ, я выпиваю залпомъ столько денегъ, сколько хватило бы мнѣ на пиво въ теченіе цѣлой недѣли. Нѣтъ, въ человѣческомъ организмѣ, очевидно, есть какой-то недостатокъ. Когда имѣешь возможность наѣсться и напиться въ волю, надо бы умѣть дѣлать запасы для будущаго. На что мнѣ сегодня вся эта роскошь, если завтра я опять буду умирать съ голода?
-- Господа,-- раздался въ эту минуту голосъ капиталиста,-- я пригласилъ васъ въ Гриничъ не для того, чтобы говорить о дѣлахъ, но мнѣ, все-таки, кажется, что мы имѣемъ полное право поздравить другъ друга съ успѣхомъ. По моему мнѣнію, мы выпустили въ свѣтъ весьма изящный, джентльменскій журналъ, и я нисколько не стыжусь его. Мнѣ не совѣстно, когда онъ лежитъ у меня въ гостинной на столѣ и кто-нибудь беретъ его въ руки. Я держусь такого мнѣнія: давайте публикѣ хорошій товаръ и берите за него хорошія деньги. Двѣнадцать шиллинговъ за такую бутылку шампанскаго, по моему, дорого, но вино это не хуже того, что у меня въ погребѣ, поэтому я и не сержусь. Я стою за все хорошее. Шиллингъ въ недѣлю -- дорого; но всякому пріятно имѣть въ своей гостинной такую книжку. Журналъ лежалъ вчера въ кабинетѣ моей жены, когда пріѣхала къ намъ лэди Ипсвичъ, и она тотчасъ же сказала, что непремѣнно выпишетъ его. Вотъ это я люблю; я хочу, чтобы о немъ говорили въ хорошемъ обществѣ. Надѣюсь, Клеркъ, что вашъ другъ Джиффордъ напишетъ о нашемъ изданіи зажигательную статью. Я хотѣлъ было пригласить его сегодня сюда, но мнѣ казалось, что намъ будетъ лучше однимъ. Не напишете ли вы ему, Клеркъ?
-- Мистеръ Джиффордъ,-- отвѣчалъ Гильтонъ-Клеркъ, съ небольшимъ удареніемъ на словѣ,-- очень щепетиленъ. Лучше будетъ предоставить ему самому открыть рѣзкія достоинства нашего изданія. А, кстати, объ открытіяхъ,-- продолжалъ онъ, обращаясь къ Фицджеральду,-- читали ли вы рецензію Тѣни Дафны?
Фицджеральдъ, слегка вспыхнувъ, сознался, что читалъ; но Гильтонъ-Клеркъ, какъ бы не замѣчая его смущенія, весело засмѣялся.
-- Рецензія совсѣмъ въ духѣ Либеральнаго Обозр ѣнія, вся преисполнена диковинныхъ открытій. Тонкія покровы скрываютъ, по мнѣнію критика, имена извѣстныхъ лицъ, а вся книга -- изумительная характеристика жизни и общества современной Англіи!
-- Такъ вы читали книгу? И находите ее плохою?-- горячо спросилъ Фицджеральдъ. Ему страстно хотѣлось оправдать себя въ собственныхъ глазахъ.
-- Книгу?-- сказалъ Гильтонъ-Клеркъ съ добродушной ироніею.-- Да развѣ можно назвать это книгою? Возьмите на два пенса дешеваго остроумія, да на нѣсколько грошей дерзости; прибавьте два, три политическихъ намека, и наша публика сейчасъ же признаетъ въ вашихъ ничего незначущихъ именахъ живые типы. Какъ поступитъ Джиффордъ относительно нашего журнала -- сказать трудно. Быть можетъ, онъ сочтетъ его тривіальнымъ, или слугою мамоны,-- онъ, вѣдь, не особенно долюбливаетъ богатыхъ. Впрочемъ, кто знаетъ! Пожалуй, онъ и тутъ сдѣлаетъ неожиданное открытіе или обрадуется возможности обратить спортсменовъ къ изученію высшихъ вопросовъ. А ужь когда въ немъ забушевали страсти, онъ похожъ на настоящій ураганъ. Въ такую минуту онъ, кажется, готовъ бы повѣсить человѣка только для того, чтобы доказать безразсудство смертной казни.
Вечеръ проходилъ весьма пріятно; кофе и сигары еще болѣе увеличили благодушное настроеніе собесѣдниковъ. Скобелль такъ былъ доволенъ джентльменскою внѣшностью журнала и своими связями съ нимъ, что даже высказалъ намѣреніе подѣлиться съ сотрудниками доходомъ, если только онъ будетъ значителенъ.
-- Я не алченъ,-- говорилъ онъ, откидываясь на спинку кресла и слѣдя за поднимавшимся дымомъ,-- я не поклонюсь золотому тельцу. Я люблю, конечно, чтобы у меня водились деньги, и ихъ у меня много...
-- Хорошо бы, еслибъ мы всѣ могли сказать то же самое,-- прервалъ его Клеркъ. Нужно признаться, что замѣчаніе это было несправедливо, потому что въ эту минуту капиталистъ вовсе не желалъ хвастать своимъ богатствомъ.