-- Не вѣрю,-- возразилъ Россъ, усердно рисуя и по временамъ посвистывая.-- Я, вѣдь, наблюдалъ рабочихъ, пріѣзжающихъ къ намъ изъ Бельфаста. Всѣ они на одно лицо, со вздернутымъ носомъ и длинною верхнею губою. И такъ, вашъ диковинный журналъ, наконецъ, вышелъ? Разскажите мнѣ, какъ и что у васъ тамъ было. О выраженіи лица не безпокойтесь. Я пробую только схватить общій колоритъ. Да знаете ли вы, что на вашей головѣ нѣтъ двухъ прядей волосъ одного цвѣта? На что же это похоже? У васъ во всемъ какая-то непослѣдовательность, которая можетъ просто свести человѣка съ ума. Ну, такъ что скажете вы мнѣ о вашемъ журналѣ?
Фицджеральдъ разсказалъ ему все, что случилось, и долго говорилъ о своей удачѣ и радостныхъ надеждахъ на будущее и на успѣхъ начатаго дѣла.
-- Вотъ что?-- сказалъ Россъ, отступивъ на нѣсколько шаговъ и глядя на свою работу.-- Теперь я понимаю, откуда вы взяли такой прекрасный цвѣтъ лица. Это лучъ надежды. Я увѣренъ, что есть гдѣ-нибудь на свѣтѣ юная дѣвица, которая такъ же рада вашему счастью, какъ и вы сами...
Тутъ Россъ внезапно заревѣлъ какимъ-то невѣроятно-сиплымъ голосомъ, не спуская, однако, глазъ съ своей работы:
"И выпьемъ мы добрую, полную чару,
Какъ пили въ минувшіе дни!"
Но это вокальное упражненіе не было результатомъ внутренняго довольства.
-- Что это со мною дѣлается?-- ворчалъ Россъ, то отступая, то приближаяясь къ картинѣ и яростно кусая кисть.-- Вѣдь, это отвратительно, что я тутъ нарисовалъ. Я пейзажистъ... По крайней мѣрѣ, я себя такъ называю, но мнѣ, право, кажется, что лучше будетъ, если я все это брошу и примусь размалевывать стѣны домовъ и лѣстницы.
-- Не волнуйтесь,-- сказалъ мистеръ Вилли.-- Садитесь и давайте лучше курить и болтать.
Но въ эту самую минуту Россъ приблизился къ картинѣ, однимъ ударомъ кулака прорвалъ ее посрединѣ, уронивъ при этомъ мольбертъ и все, что стояло поблизости. Потомъ, повидимому, облегченный, снялъ палитру съ лѣвой руки и спокойно положилъ ее на столъ.