Еслибъ Россъ проводилъ больше времени въ своей мастерской на Фольгэмской дорогѣ, жизнь Фицджералда была бы гораздо пріятнѣе. Но онъ часто отлучался, въ особенности, когда ему удавалось получить нѣсколько фунтовъ за какой-нибудь эскизъ, и сосѣдъ его чувствовалъ себя тогда очень одинокимъ въ длинные, темные вечера. Часъ, проводимый имъ у мистриссъ Четвиндъ за чтеніемъ и бесѣдой, выдѣлялся яркою точкой изъ всѣхъ остальныхъ; когда же Фицджеральдъ возвращался въ свою одинокую квартиру, къ кропотливому и безнадежному писанію статей, которыми самъ ничуть не интересовался, жизнь казалась ему подчасъ весьма тяжелою. Но странно, что именно въ эти минуты, когда будущее представлялось ему въ самомъ мрачномъ свѣтѣ, воображеніе разрывало всѣ путы и уносило его въ міръ чистаго творчества, гдѣ работа становилась для него наслажденіемъ. Практическій результатъ оказывался, правда, ничтожнымъ, но за то всплывало многое, что было не ясно для самого Фицджеральда, что таилось въ глубинѣ его души,-- и въ эти минуты для него было совершенно безразлично, какъ бы на его работу ни посмотрѣли всѣ редакторы на свѣтѣ.

Однажды вечеромъ онъ прилежно писалъ статью О нѣкоторыхъ подробностяхъ лиссабонскаго землетрясенія. Уже два дня ходилъ онъ для этой работы въ Британскій Музей, и передъ нимъ лежала масса выписокъ. Тщетно старался онъ придать картинѣ возможно больше жизни; работа, попрежнему, оставалась безотрадною, да, кромѣ того, Фицджеральдъ не зналъ даже, куда помѣстить ее, когда она будетъ окончена. Внезапно услышалъ онъ въ каминѣ какое-то шипѣніе, точно отъ капель дождя, падающихъ на огонь черезъ небольшую трубу, но на черепичной крышѣ не раздавалось никакого звука. Онъ подошелъ къ окну; тишина была невозмутимая, но какія-то темныя полосы пересѣкали желтый свѣтъ фонаря, горѣвшаго на дворѣ. Фицджеральдъ открылъ окно, протянулъ руку и ощутилъ на ней рѣзвое, сырое прикосновеніе снѣга. Тотчасъ же схватилъ онъ шапку и выбѣжалъ въ темноту, чтобы чувствовать на своихъ губахъ, рѣсницахъ, рукахъ прикосновеніе этихъ мягкихъ, нѣжныхъ хлопьевъ, порхавшихъ вокругъ него, придавая улицѣ фантастическій видъ. Долго бродилъ онъ въ какомъ-то экстазѣ; ему слышались голоса, доносящіеся до него точно изъ прошлаго, и онъ не зналъ, смѣяться ли ему, или плакать. Кровь радостно играла въ немъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, имъ овладѣвало какое-то отчаяніе, точно тоска по комъ-то, страхъ передъ грозящей бѣдой, агонія любви, ужасъ, желаніе молиться. Иногда слышались ему точно отрывочныя фразы,-- то говоритъ любовникъ... а вотъ вдругъ послышался звукъ моря, которое рокочетъ въ страшныхъ прибрежныхъ пещерахъ... Точно слѣпой, почти не сознавая, что онъ дѣлаетъ, не замѣчая даже снѣга, Фицджеральдъ побрелъ домой и машинально сѣлъ за письменный столъ. Онъ видѣлъ теперь, что-то передъ собой, вовсе непохожее на то, что представлялось ему сейчасъ на улицѣ. Это походило скорѣе на море, на погруженные въ мракъ дикіе берега Ирландіи. И нетерпѣливо подыскивая по временамъ риѳму, весь дрожа отъ волненія, не сознавая вполнѣ даже значенія фразъ, употребляемыхъ имъ, онъ лихорадочно бросалъ на бумагу то, что нашептывалъ ему чей-то чужой голосъ, какъ будто раздававшійся гдѣ-то вдали, во мракѣ ночи.

Потомъ онъ всталъ съ чѣмъ-то вродѣ вздоха. Немного спустя, онъ подошелъ къ огню, зажегъ трубку и не могъ оторвать глазъ отъ красивыхъ углей, точно надѣялся увидать въ нихъ новыя картины. Черезъ нѣсколько времени онъ опять вернулся къ столу, взялъ въ руки клочекъ только что исписанной бумаги, и спокойно, критически прочелъ свое произведеніе.

-- Да,-- сказалъ онъ,-- это хорошо, это правдиво. Я оставлю это для себя. Ни одинъ лондонскій редакторъ, все равно, не дастъ мнѣ за эти стихи и двухъ пенсовъ, а что касается публики, то она, прежде всего, пожелаетъ узнать, гдѣ же именно произошло описанное событіе. А я, все-таки, ничего не перемѣню въ стихахъ; это часть моей личной собственности, которая перейдетъ къ Китти по наслѣдству, когда она овдовѣетъ.

Въ ту минуту, когда онъ пряталъ листокъ бумаги въ портфель, уже заключавшій въ себѣ не мало столь же безполезныхъ произведеній, внизу послышался шумъ, и сердце Фицджеральда радостно забилось при мысли, что, должно быть, вернулся Россъ послѣ двухнедѣльнаго отсутствія. Убѣдиться въ этомъ было весьма легко. Онъ взялъ въ руки кочергу и постучалъ дважды въ полъ. Въ отвѣтъ раздались снизу три удара въ потолокъ мастерской. Тогда Фицджеральдъ спустился по скользкимъ ступенямъ и засталъ Росса растапливающимъ печь.

-- Бросьте это,-- крикнулъ онъ ему.-- Тамъ у меня пылаетъ цѣлый костеръ. Пойдемте ко мнѣ. У меня есть такой кусокъ мяса, отъ котораго у васъ слюнки потекутъ, и громадный каравай хлѣба, такъ что вамъ нужно будетъ захватить съ собой только виски. Идемте же; я хочу, чтобы вы разсказали мнѣ всѣ ваши приключенія и обѣщаю не просить васъ показать ваши рисунки.

-- Вы что-то очень веселы, пріятель,-- отвѣчалъ Россъ.-- Ужь не выпили ли вы?

-- Нѣтъ, и, что гораздо хуже, я даже во весь день ничего не ѣлъ и не пилъ, такъ что просто умираю съ голоду.

-- И я также. Есть у васъ табакъ?

-- Даже много.