Въ толпѣ, переходившей изъ просторной, ярко освѣщенной гостинной въ пыльную, тѣсную лабораторію и обратно, одна дама заинтересовала Фицджеральда отчасти потому, что была очень красива, а отчасти и благодаря одному случайному ея восклицанію. Докторъ только что объяснилъ небольшой группѣ слушателей источникъ цвѣта предметовъ, поглощеніе или отраженіе ими различныхъ лучей свѣта, и такъ далѣе. Для уясненія всего сказаннаго имъ онъ принесъ пучекъ герани, спустилъ газъ, зажегъ немного поваренной соли на лампочкѣ Бунзена и вызвалъ этимъ сильный желтый цвѣтъ. Герань тотчасъ же получила, конечно, мрачную сѣрую окраску, и хорошенькая дама, не разобравъ, быть можетъ, даже, что цвѣты вовсе не страдаютъ отъ этого, невольно воскликнула въ полголоса: "Бѣдняжки!" Фицджеральду это очень понравилось. Дама, видимо, признавала въ цвѣтахъ нѣкоторую жизненность, точно между ними и людьми была какая-то связь, и хотя замѣчаніе ея не отличалось, быть можетъ, глубокимъ смысломъ, хотя герань, когда газъ былъ снова зажженъ, оказалась такою же красивою, какъ и прежде, Фицджеральдъ, все-таки, вынесъ убѣжденіе, что это должна быть прелестная женщина. Каково же было его изумленіе, когда по окончаніи всѣхъ опытовъ и въ ту минуту, какъ онъ начиналъ недоумѣвать, оставаться ли ему еще долѣе или нѣтъ, онъ былъ извлеченъ неутомимымъ докторомъ изъ темнаго угла, въ которомъ пріютился, представленъ хорошенькой дамѣ и приглашенъ отвести ее внизъ къ ужину. Этого мало. Оказалось, что она носитъ имя одного изъ извѣстнѣйшихъ академиковъ. "Возможно ли,-- спрашивалъ онъ себя,-- чтобы это была жена знаменитаго художника?" Онъ рѣшился допытаться. Вотъ будетъ отличная тема для бесѣдъ съ Россомъ!
Мистеръ Вилли нашелъ своей дамѣ мѣсто за длиннымъ столомъ и робко спросилъ, не желаетъ ли она сандвичей?
-- Я не такъ молода, какъ кажусь,-- отвѣчала хорошенькая женщина съ большими сѣрыми, дѣтски-веселыми глазами.-- Я мать трехъ дѣтей и въ мои годы пора быть умнѣе и не портить себѣ здоровья сандвичами. Нѣтъ, что-нибудь другое.
Она казалась поразительно прямодушною, и смѣялась, и говорила чрезвычайно мило. Когда молодой человѣкъ принесъ ей кусокъ холодной индѣйки, хлѣба и стаканъ клярета, онъ осмѣлился спросить ее, послѣ нѣкоторыхъ общихъ замѣчаній о картинахъ, развѣшанныхъ на стѣнахъ, любитъ ли она живопись?
-- Я, конечно, люблю картины моего мужа.
Тутъ Фицджеральдъ понялъ, что догадки его были вѣрны.
-- О, еще бы!-- сказалъ онъ уже съ большею увѣренностью.-- Я полагаю,-- прибавилъ онъ нѣсколько нерѣшительнѣе,-- что супругъ вашъ такъ привыкъ къ своему выдающемуся положенію... я хочу сказать, такъ свыкся съ своею ролью въ академіи, что ему не такъ легко понять тревоги остальныхъ художниковъ, тѣхъ, которые еще не прославились? Это, навѣрное, мало интересуетъ его, не правда ли? Словомъ, я хочу сказать, что трудно было бы, вѣроятно, обратить его вниманіе и... какъ бы это выразить?... склонить его помочь художнику, еще неизвѣстному...
Все это выходило довольно неловко, тѣмъ болѣе, что хорошенькая дама думала, очевидно, что онъ хлопочетъ о себѣ.
-- Развѣ вы художникъ?-- напрямикъ спросила она.
-- О, нѣтъ!