-- Грубость твоя кого не выведетъ изъ терпѣнія!
-- Ахъ, я и забылъ, что говорить правду и грубить -- для женщинъ одно и то же, особенно, если дѣло идетъ о лѣтахъ. Вотъ, на-примѣръ, когда на прошлой недѣлѣ бѣдная мистриссъ Эффингэмъ жаловалась на подлый эгоизмъ и поступки своего мужа, иногда, чтобъ утѣшить ее, я сказалъ ей: впрочемъ, сударыня, мнѣ кажется, вы уже должны нѣсколько привыкнуть къ дурному нраву своего супруга, потому-что живете съ нимъ ужь двадцать-шесть лѣтъ?-- посмотрѣла бы ты, какъ она вдругъ вспыхнула, и съ жаромъ, съ досадою принялась доказывать мнѣ, что она за мужемъ всего только двѣнадцатый годъ. Ахъ, сестрица! счастлива ты, что провела цѣлую четверть столѣтія въ мирѣ и тишинѣ, и не мучишься теперь, подобно бѣдной мистриссъ Эффингэмъ! Повѣрь, что жизнь твоя съ сэромъ Эвелиномъ была бы очень-незавидна.
-- А развѣ лучше она съ-тѣхъ-поръ, какъ я лишилась его?.. Ежеминутная, ничѣмъ неразвлекаемая грусть снѣдаетъ мое сердце, и я утѣшаюсь только мыслію, что рано или поздно мы соединимся въ лучшемъ мірѣ. Тамъ я увижу моего друга, тамъ узнаю милыя черты незабвеннаго,-- потому-что съ самой ужасной минуты, въ которую смерть похитила его, не проходило еще дня, чтобъ я тысячу разъ не цаловала портрета его, не смотрѣла на него по цѣлымъ часамъ, обливаясь горькими слезами.
-- Все это очень-хорошо, но не-ужь-ли никогда не приходило тебѣ въ голову, что съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ видѣлъ тебя въ послѣдній разъ, ты сдѣлалась старѣе двадцатью-пятью годами, и что слѣдовательно ему не легко узнать тебя?-- Сказать ли тебѣ откровенно, сестрица? ты ужасно постарѣла,-- больше даже, нежели думаешь.
-- А развѣ ты молодъ, братецъ?
Подобные споры, происходившіе безпрестанно между мистриссъ Фэйнфильдъ и братомъ ея, сильно разстроили чувствительную вдову, которая, будучи сложенія нервическаго и раздражительнаго, принимала насмѣшки Мортимера близко къ сердцу, между-тѣмъ, какъ онъ, будто покрытый желѣзною бронею, слушалъ слабыя ея возраженія очень-равнодушно. Елена сдѣлалась вдругъ любимицею тетки своей, которая, думая, что она была чрезвычайно на нее похожа и довольная, какъ-нельзя-больше, этимъ сходствомъ, существовавшемъ только въ ея воображеніи, осыпала молодую дѣвушку ласками, подарками, и въ душѣ своей одобряла любовь ея къ Эдуарду, столь разительно напоминавшему ей, какъ говорила она, ея милаго, незабвеннаго сэра Эвелина. Съ другой стороны, Елена, одаренная отъ природы сердцемъ нѣжнымъ и головою пламенною, читала много романовъ; слѣдовательно, удивительно ли, что частыя бесѣды съ тетушкою еще болѣе усилили любовь ея ко всему неестественному, мечтательному, выходящему изъ предѣловъ обыкновенной жизни и приготовили для нея множество разочарованій? Это несчастное расположеніе, усилившееся отъ запрещенія родителей думать объ Эдуардѣ, обратилось наконецъ въ родъ какого-то нравственнаго недуга, во что-то, похожее на сантиментальный бредъ; она видѣла во всякой женщинѣ или мужчинѣ, недостигшихъ еще сорока лѣтъ,-- жертвы, обреченныя той неминуемой, роковой страсти, которая, по мнѣнію ея, была единственною цѣлію всего бытія нашего. Мистриссъ Файнфильдъ, сдѣлавъ Елену наслѣдницею всего своего имѣнія, надѣялась, что это заставитъ, можетъ-быть, родителей ея согласиться на бракъ съ Эдуардомъ, потому-что ограниченное состояніе юныхъ любовниковъ было главнымъ предлогомъ отказа. Но добрая тетушка ошиблась. Графъ и графиня Делефильдъ не только не перемѣнили прежняго рѣшенія своего на счетъ дочери, но говорили еще, что она съ помощію богатаго наслѣдства мистриссъ Фэйнфильдъ могла ожидать теперь самой блестящей партіи. Въ этомъ мнѣніи еще болѣе утверждали ихъ колкія насмѣшки лорда Мортимера, который увѣрялъ во-первыхъ, что любовь есть нравственная болѣзнь, происходящая отъ разслабленія разсудка; что супружество съ Мередейсомъ, хотя можетъ-быть и вылечило бы Елену, но впослѣдствіи открыло бы въ ней способность видѣть всѣ существенныя невыгоды такого необдуманнаго брака, и наконецъ, что такое сознаніе гораздо горестнѣе мечтательныхъ обольщеній сердца. Лордъ и леди Делефильдъ, давно уже позабывшіе о сердечныхъ своихъ страданіяхъ, безпрекословно соглашались съ Мортимеромъ, тѣмъ болѣе, что онъ былъ неженатъ, бездѣтенъ, очень любилъ сестру свою леди Делефильдъ и намекалъ не разъ, что по смерти оставитъ все имѣніе свое ей, если она будетъ слушаться его совѣтовъ.
Елена и тетушка ея всѣми силами боролись съ могущественною партіею, оспоривавшею у нихъ побѣду. Онѣ гордились упрямствомъ своимъ, называя его -- одна благородною настойчивостію, другая постоянствомъ, въ чемъ однакожь не всѣ соглашались съ ними, и въ числѣ этихъ холодныхъ, нечувствительныхъ людей первую роль игралъ дядюшка Мортимеръ.
-- Вы всѣ думаете, повторялъ онъ на дамскихъ сеймахъ:-- что любовь, всесильная Любовь, какъ называютъ ее дураки, есть главная и единственная причина этой исторіи. Вы очень ошибаетесь; и еслибъ съ самаго начала спросили моего мнѣнія, то я посовѣтовалъ бы вамъ сказать этой глупой дѣвчонкѣ: "ты можешь выйдти за Эдуарда Мередейса и сдѣлаться ничѣмъ въ большомъ свѣтѣ"; тогда увидѣли бы вы, какъ скоро забыла бы она безразсудную страсть свою;-- но безпрестаннымъ сопротивленіемъ вы только раздражили ея воображеніе и усилили въ ней то упрямство, отъ котораго раждаются всѣ эти нелѣпые "браки по любви".
Между-тѣмъ, какъ такія совѣщаніи происходили въ домѣ Делефильдовъ, ближайшій родственникъ Эдуарда умеръ, и съ титломъ лорда оставилъ ему огромное наслѣдство. Это происшествіе значительно измѣнило мысли графа и графини, которые вдругъ вообразили себѣ, что дочь ихъ не могла быть ни за кѣмъ такъ счастлива, какъ за новымъ лордомъ. Такое нечаянное открытіе слѣдовало немного скоро за строгимъ запрещеніемъ Еленѣ говорить и танцевать съ Эдуардомъ; но, какъ бы то ни было, лордъ Мередейсъ былъ единогласно провозглашенъ въ семейномъ парламентѣ графа Делефильда чрезвычайно-выгодною партіею для миссъ Елены и сверхъ-того самымъ отличнымъ молодымъ человѣкомъ. Въ-слѣдъ за тѣмъ приняли это какъ-нельзя-лучше, и дозволили ему оказывать молодой дѣвушкѣ всѣ тѣ нѣжности, которыя принадлежатъ къ правамъ "объявленнаго" жениха и сокращаютъ для него скучное время, опредѣленное для свадебныхъ переговоровъ и совѣщаній съ маклеромъ. Но тонкій наблюдатель (а дядюшка Мортимеръ былъ, какъ извѣстно, не изъ послѣднихъ) могъ бы замѣтить, что со дня помолвки Эдуардъ уже не такъ пламенно смотрѣлъ на Елену, какъ тогда, когда онъ еще не смѣлъ глядѣть на нее; конечно, онъ, какъ водится, пріѣзжалъ каждый день, сидѣлъ возлѣ нея съ утра до вечера, былъ постояннымъ сосѣдомъ ея за обѣдомъ, въ ложѣ, безпрестанно танцовалъ съ ней на балахъ, присылалъ ей каждое утро букетъ свѣжихъ цвѣтовъ и дарилъ ее самыми модными и дорогими вещами, но со всѣмъ тѣмъ, не чувствуя уже ни тревогъ, ни ревности отчаяннаго любовника, мало-по-малу становился спокойнѣе, разсудительнѣе, почти холоднѣе, и наконецъ предсталъ съ Еленою предъ алтаремъ, не ощущая въ себѣ тѣхъ пламенныхъ восторговъ, которымъ за шесть недѣль до того предавался онъ при одной мысли обладать нѣкогда ею. "Странно" говорилъ онъ самъ себѣ: "жена моя, конечно, все такъ же прекрасна, какъ была прежде, и любитъ меня безъ памяти; но отъ-чего же для меня гораздо-лестнѣе было видѣть доказательства нѣжности ея тогда, когда ей запрещено было любить меня и когда она ежеминутно подвергалась гнѣву родителей, или пересудамъ общества, нежели теперь, когда всѣ препятствія исчезли и взаимная привязанность наша одобрена цѣлымъ свѣтомъ?" Елена же была такъ молода и неопытна, что перемѣна, происшедшая въ чувствахъ Эдуарда, не могла быть ею замѣчена. Если жь порою она и замѣчала ее, то не болѣе, какъ слегка, мимоходомъ, не стараясь отъискивать причинъ ея. Упоенная счастіемъ, она не могла вообразить, чтобъ онъ не раздѣлялъ ея восторговъ, и потому, когда видѣла его нѣсколько-небрежную и лѣнивую угодливость, то приписывала ее нѣжности; когда же не безъ нѣкотораго удивленія ловила на лицѣ его слѣды едва-удерживаемой зѣвоты, то старалась не вѣрить самой себѣ, или позабыть о ней, думая о прежнемъ постоянствѣ и пламенной любви Эдуарда. Но, увы, если мы для утѣшенія себя въ настоящемъ, прибѣгаемъ къ воспоминанію прошедшаго -- значитъ, любовь потеряла уже и первый цвѣтъ и свѣжесть свою! И бѣдной Еленѣ предстоялъ урокъ горестный, но неминуемый для всѣхъ женщинъ, урокъ, который обнаруживаетъ, что страсть любовника самая пламенная, самая восторженная во время исканія, ослабѣваетъ въ безмятежномъ обладаніи и, побѣдившая тысячи препятствій, она утомляется и засыпаетъ.
Въ первые два мѣсяца путешествія по Европѣ, новость предметовъ, безпрестанная перемѣна мѣстъ и свѣжесть впечатлѣній, развлекая Елену, не давали ей чувствовать утрату тѣхъ безчисленныхъ доказательствъ ежеминутнаго вниманія, которыми окружалъ ее Эдуардъ въ то время, когда все противилось его счастію. Можетъ-быть, онъ уже мало-по-малу пріучилъ ее къ супружеской безпечности своей, сдѣлавшись "объявленнымъ женихомъ", и потомъ мужемъ ея. Но какъ все въ свѣтѣ имѣетъ конецъ, то и заблужденіе Елены было непродолжительно: она не могла уже скрывать отъ самой себя того, что съ нѣкоторыхъ поръ Эдуардъ спалъ послѣ обѣда долѣе, нежели позволяла благопристойность; что онъ поминутно зѣвалъ, не стараясь даже удерживать своей зѣвоты, сдѣлался записнымъ гастрономомъ и, скучая разговорами съ нею, искалъ общества веселыхъ молодыхъ товарищей. Все это открылось постепенно Еленѣ по пріѣздѣ ихъ въ Неаполь, то-есть въ то время, съ котораго начинается наша повѣсть, и бѣдная женщина, уже не разъ съ глубокимъ вздохомъ признававшаяся самой себѣ, что дѣйствительно можно разочароваться на счетъ страстно-любимаго мужа, рѣшилась наконецъ откровенно объясниться съ Эдуардомъ.