Архив Блока дошел до нас не только достаточно полным по своему составу, но и в превосходном состоянии. И это не счастливая случайность. Подобно художнику, выбирающему холст и краски, Блоку было не безразлично, на чем писать. Обычно он писал черными чернилами на хорошей бумаге, располагая текст с непринужденной соразмерностью, определенной внутренним художественным чувством. Блок обладал прекрасным четким почерком, выработавшимся у него приблизительно к 18 годам. Со временем в начертании слов появилось больше широты, уверенной энергии. Почерк стал чеканным. Прошло более 50 лет со дня смерти поэта, а его рукописи словно написаны сегодня. В архиве Блока нет выцветших лохматых автографов с косыми загибающимися строчками. Его рукописи, даже черновые, всегда красивы, как настоящее произведение искусства.
Тщательность и точность, с какой работал Блок, наложили печать на все его документальное наследие. Почти всегда рукописи озаглавлены, подписаны, имеют даты. К стихотворениям, внесенным в тетради, сделаны пометы об их публикациях. Когда стихотворение переписано, например, матерью, которая часто переписывала Блоку его стихи, поэт его авторизует: вписывает своей рукой заглавие либо первые строки, ставит дату, подпись. Блок не терпел небрежности в работе. Даже переписывая в письме к жене новое стихотворение ("Ты отошла, и я в пустыне..."), он делает это со всей литературной строгостью. Стихотворение переписано на отдельном листе. Наверху посвящение Л. Д. Б. (Л. Д. Блок), под текстом полная подпись -- Александр Блок и дата: "1907. Весна. СПБ". Примечательно, что дата поставлена именно так, согласно поэтической традиции, хотя письмо, в котором посылалось стихотворение, имеет точную дату (с характерным, впрочем, лирическим уточнением): "30.V.07. Ночь (белая)" и содержит вполне определенное указание о времени написания стихотворения ("...я его написал только сию минуту -- ночью, усталый").
В 1917 году Временное правительство создало Чрезвычайную следственную комиссию для расследования деятельности царских министров и сановников. Блок был назначен одним из редакторов стенографического отчета комиссии, который должен был быть представлен Учредительному собранию. То, что стенограммы допросов бывших царских министров и сановников дошли до нас в порядке, в значительной степени заслуга Блока. При изучении этих документов сразу узнается рабочий "стиль" Блока. Его рукой написаны многие заголовки, указаны фамилии очередных редакторов ("Редактировал Вл. Ивойлов. Ал. Блок"), сделаны необходимые примечания. Например, "Цитаты из дневника Д. Н. Дубянского сверены с подлинником только до стр. 18 (включительно). Пропуски -- на страницах 35, 36, 40, 51, 52" или: "Приложен черновик всеподданнейшего доклада, кот[орый] гр[аф] П. Н. Игнатьев просил не опубликовывать" (ЦГАОР, ф. 1467, оп. 1, д. 274, л. 280). А на первых экземплярах, которые следовало беречь как исторический документ, рукой Блока красным карандашом помечено: "Экземпляр неприкосновенный".
Вообще ценность помет Блока на документах трудно преувеличить. Много помет Блока находится на письмах, которые он получал. Часто на них указаны Блоком даты, не поставленные его рассеянными или неаккуратными корреспондентами. Сейчас эти даты помогают хронологически верно понять иные литературные факты. Скажем, пометы на письмах Н. А. Клюева дают возможность уточнить и время написания отдельных его стихотворений, и издания, в которых они впервые были напечатаны. Еще более важно, что пометы Блока сплошь и рядом выражают его отношение, его оценку и, таким образом, дают возможность лучше понять самого Блока.
В декабре 1913 года Блок получил письмо от Е. А. Зноско-Боровского с предложением участвовать в обеде в честь поэта С. А. Ауслендера. Зноско-Боровский писал: "М. б., Вам и не понравится получить это письмо, т. к. отказывать неприятно, а согласиться не захочется". Блок подчеркнул последние слова, поставил знак вопроса и уверенно пометил на письме: "Отвечаю, что произведения Ауслендера не вызывали во мне глубоких чувств, я ничему у него не научился. Считаю, что чествовать его рано" (ф. 55, оп. 2, д. 32, л. 3). На письме начинающей поэтессы 4 октября 1920 года: "Много приходится читать стихов. В этих я не вижу нового ничего. Банальности, модернистские штампы, много чужих строк, образы книжные, любви к языку нет, будто бы свободный (а в сущн[6сти], беспомощный и скованный) стих. А не формально: (формально с т[очки] зр[ения] искусства]) интеллигентское настроение сегодняшнего дня. Маловерие, растерянность, Христос без Креста" (ф. 55, оп. 1,д. 377).
Не менее важны краткие пометы Блока, не содержащие развернутых высказываний, но характеризующие его отношение к корреспонденту. Например, после двух писем к начинающей поэтессе, в которых Блок говорил о необходимости для поэта выйти из замкнутого мира своего "я", Блок на очередном ее письме записывает: "Не поняла. Не отв." (ф. 55, оп. 1, д. 421, л. 7). Иной пример. Высказываясь о стихах другой юной корреспондентки, Блок упомянул о том, что удивление (т. е. способность увидеть явление по-новому, не привычно) -- один из источников поэзии и философии. Когда она в ответ написала: "Словами об удивлении Вы меня навели на много мыслей", Блок подчеркнул эту фразу в тексте ее письма и отметил: "2 II прошу зайти, если хочет поговорить" (ф. 55, оп. 1, д. 272, л. 6).
Чаще всего Блок делал пометы простым карандашом или черными чернилами, иногда синим карандашом. Но всегда не случайны и особенно существенны его пометы красным карандашом. Им отмечено первое письмо к Блоку Андрея Белого ("1-ое письмо"), переписка с которым -- интереснейшая и значительнейшая страница в истории литературы первой четверти века. Красным карандашом записан день получения письма от Л. Д. Блок в момент кризиса их отношений с Блоком з 1908 году ("Получ. 3 IV"). Красным карандашом помечено письмо Ивана Яловца, крестьянина из Таврической губернии ("Пол. 26 IV 1921"). Крестьянин рассказывает, как полюбил он стихи Блока, и трогательно предлагает, зная о продовольственных трудностях в Петрограде, прислать любимому поэту продукты.
Как известно, Блок принял Октябрь и был в числе первых интеллигентов, начавших работать с Советской властью. Эта политическая позиция поэта отразилась в его пометах. В 1917 году он получил письмо от одного литературного знакомого, выражавшего Блоку сочувствие по поводу гибели Шахматова. Четко красным карандашом записывает Блок на письме: "Эта пошлость получена 23 ноября 1917 года по случаю сообщения "Петербургского листка" о "разгроме имения А. А. Блока" (ф. 55, оп. 1, д. 139). Хотя для Блока слишком многое в его жизни и работе было связано с Шахматовым, чтобы он мог остаться равнодушным к его разорению, Блок судил исторически как художник и гражданин, убежденно вставший на сторону революции.
Чтобы верно понять резкость тона Блока, надо вспомнить, что он никогда не был не только барином-помещиком, но и вообще собственником. Он всегда считал, что у интеллигента "ценности невещественны". Через месяц после получения упомянутого письма, отвечая на анкету о праве литературного наследования, Блок напишет: "Ничего не могу возразить против отмены права литературного наследования. У человека, который действительно живет, то есть двигается вперед, а не назад, с годами, естественно, должно слабеть чувство всякой собственности; тем скорее должно оно слабеть у представителя умственного труда; еще скорее -- у художника, который поглощен изысканием форм, способных выдержать напор прибывающей творческой энергии, а вовсе не сколачиваньем капитала..." (Собр. соч., т. 6. М., 1962, стр. 7).
Письмо от незнакомой дамы (от 2 января 1921 года), которая жаловалась на одиночество и на бесцельность своего существования после Октябрьской революции, на нем твердо и категорически помечено красным карандашом: "Не отвечаю". Еще одно письмо. Написанное простым карандашом, по внешнему виду невыразительное. Но на первой странице красный карандаш Блока: "Получ. 4/IX 1918". Помета сделана крупно, отчетливо, как бы обязывая обратить внимание на это письмо. И верно, письмо оказывается замечательным. Пишет молодая девушка, недавно начавшая писать стихи, Гертруда Эдуардовна Ган. Она приходила к Блоку говорить о своих стихах. По некоторым выражениям в тексте ее письма можно предположить, что она не жила в России постоянно. В 1918 году для продолжения образования она нуждалась в заработке и, видимо, просила Блока помочь ей найти работу (в записной книжке у Блока: "Телефон от Гертруды Эдуардовны Ган, для которой я так и не нашел места, совместимого с ученьем..." (А. Блок. Записные книжки. М., 1965, стр. 415). Не сумев, вероятно, устроиться на нужную ей службу, она уезжает за границу и с пути посылает Блоку письмо, в котором пишет: "Уезжая из России, уношу с собой еще одно хорошее воспоминание -- о Вас, о том, что Вы отнеслись так участливо, так истинно человеком... Хочется благодарить Россию за все добро, за все хорошее, что она дала мне -- я знаю, что духом любви к свободе и к прекрасному, который так силен теперь во мне, я обязана именно России, т. е. тем, что не заглох этот дух, зародыши его ведь бывают у каждого -- а окреп. В моем посещении Вас для меня особенно ценно то, что я увидела, что мои мысли о- русской революции, чаяния и чувства -- не пустые фантазии, как казалось мне иногда в окружающей меня чуждой среде -- это или отблески, или зародыши тех мыслей, которые живут в умах лучших русских людей" (ф. 55, оп. 1, д. 208, л. 2 и об.).