9 іюля галіотъ привезъ въ Охотскъ донесеніе Большерѣцкой канцеляріи. На немъ же прибыли и Софьинъ, тревожимый своимъ знакомствомъ съ мятежниками, купецъ Казариновъ и многіе рабочіе люди-очевидцы бунта. Командиръ Охотскаго порта полковникъ Плениснеръ, старикъ слабый, вмѣсто того, чтобы немедленно о столь важномъ событіи рапортовать въ Иркутскъ, вздумалъ дополнить Большерѣцкое слѣдствіе показаніями людей, прибывшихъ изъ Камчатки и не прежде 26 августа отправилъ рапортъ, сберегая казенный интересъ, съ попутчикомъ, который долго промѣшкалъ въ Якутскѣ, отъ чего Иркутское губернское начальство еще прежде прибытія его извѣстилось о бѣгствѣ Беніовскаго чрезъ полковника Зубрицкаго, находившагося въ Охотскѣ для изслѣдованія ссоръ Плениснера съ бывшимъ Камчатскимъ командиромъ Извѣковымъ. Зубрицкій, имѣя уже и самъ неудовольствія съ Плениснеромъ, охотно принялъ доносъ Злыгостева, что онъ медлитъ съ донесеніемъ и спѣшилъ довести о томъ до свѣдѣнія Иркутской канцеляріи.
Такимъ образомъ Иркутское губернское начальство не могло отправить въ Сенатъ своего рапорта ранѣе половины октября. Онъ полученъ въ столицѣ въ началѣ генваря, тогда какъ императрица, узнавъ уже постороннимъ образомъ о Камчатскомъ событіи, писала собственноручно къ Иркутскому губернатору генералъ лейтенанту Брилю:
"Какъ здѣсь извѣстно сдѣлалось, что на Камчаткѣ въ Большерѣцкомъ острогѣ за государственныя преступленія вмѣсто смертной казни сосланные колодники взбунтовались, воеводу до смерти убили,
въ противность нашей императорской власти, осмѣлились людей многихъ къ присягѣ привести по своей вымышленной злодѣйской волѣ и потомъ сѣвъ на судно уплыли въ море въ неизвѣстное мѣсто, того для повелѣваемъ вамъ публиковать въ Камчаткѣ, что кто на морѣ или сухимъ путемъ вышереченныхъ людей или сообщниковъ ихъ изловитъ и приведетъ живыхъ или мертвыхъ, тѣмъ выдано будетъ въ награжденіе за каждаго по сту рублевъ. Если или въ Охотскѣ или въ Камчаткѣ суда есть наемныя, то оными стараться злодѣевъ переловить, а если нѣтъ, то промышленнымъ на крѣпко приказать, что, если сіи злодѣевъ гдѣ наѣдутъ, чтобы старались перевязать ихъ и при возвращеньи отдать оныхъ къ суду къ ближнимъ начальникамъ, дабы съ ними поступать можно было, какъ по законамъ надлежитъ, бездѣльникамъ подобнымъ въ страхъ и примѣръ."
Въ особомъ рескриптѣ къ нему же 1-го генваря 1771 г. государыня изъясняетъ, что хотя не имѣетъ отъ него никакого извѣстія о помянутомъ происшествіи, однакожъ увѣрена, что онъ уже все по возможности сдѣлалъ къ приведенію Камчатскихъ дѣлъ въ порядокъ и съ тѣмъ вмѣстѣ сама предлагаетъ ему разные совѣты.
7 Февраля полученъ былъ въ Сенатѣ второй рапортъ изъ Иркутска уже съ подлиннымъ слѣдственнымъ дѣломъ, доставленнымъ туда отъ Плениснера и съ секретнымъ конвертомъ Беніовскаго на имя Сената.
Ея величество, по докладу ей генер. прокурора князя Вяземскаго о всѣхъ обстоятельствахъ сего дѣла, изволила высочайше повелѣть въ 15 день Февраля: "Плениснера отрѣшить отъ должности, поручивъ ее Зубрицкому; копіисту Злыгостеву дать чинъ и полугодовой окладъ жалованья; въ производимыхъ допросахъ не дѣлать притѣсненія невиннымъ; отыскать и допросить священника Уфтюжанинова, коего сынъ бѣжалъ съ мятежниками, а купца, который самъ предъявилъ начальству письмо сего священника къ Беніовскому, если содержится подъ арестомъ, освободить."
Узнавъ, что сосланный въ 1762 г. Семенъ Гурьевъ не только не присталъ къ злодѣямъ, но даже претерпѣлъ отъ нихъ побои, императрица разрѣшила ему жить въ Калужскихъ деревняхъ братьевъ его, подъ ихъ присмотромъ {Объ этомъ распоряженіи генералъ-прокуроръ объявилъ московскому полицмейстеру Архарову 15 дек. 1775 г. (См. Р. Архивъ. 1864 г., стр. 880).} и туже милость оказала родному его брату Ивану и двоюродному Петру, поселеннымъ въ Якутскѣ безъ лишенія дворянства {Дѣло о Гурьевыхъ было въ 1762 году слѣдовано въ Москвѣ графомъ Кирилломъ Григорьевичемъ Разумовскимъ. Экстрактъ изъ онаго остался у Теплова.}.
Между тѣмъ, какъ на берегахъ Охотскаго моря и въ Камчаткѣ новые начальники брали противъ мятежниковъ мѣры осторожности, сіи послѣдніе уже были далеко; впрочемъ до половины 1772 года не имѣлось объ нихъ съ сей стороны извѣстія. Только въ августѣ Иркутскій губернаторъ донесъ Сенату, что пограничный коммисаръ Игумновъ, сопровождавшій въ Китай духовную миссію, слышалъ тамъ отъ миссіонера Августина о приставаніи прошлымъ лѣтомъ въ Макао корабля, на которомъ было 110 человѣкъ и коего начальникъ, говоря по латыни, утверждалъ, что они Поляки, ѣдущіе съ Русскимъ товаромъ отъ рѣки Амура въ Восточную Индію. Но правительство наше знало уже о возвращеніи Беніовскаго въ Европу. Мореплаваніе его, по описанію очевидцевъ, совершилось слѣдующимъ образомъ.
Не смѣя пускаться въ океанъ, онъ придерживался береговъ и направилъ путь свой вдоль острововъ Курильскихъ. Приставъ къ семнадцатому изънихъ, именуемому Козою, онъ скоро провѣдалъ о тайномъ противъ себя заговорѣ. Штурманскіе ученики Измайловъ и Зябликовъ (тѣ самые, кои хотѣли донести капитану Нилову о злоумышленіи Беніовскаго и вѣроятно насильно увлеченные имъ) и матросъ Сафроновъ старались составить партію, чтобы, воспользовавшись выходомъ мятежниковъ на берегъ, отрубить якорь и возвратиться въ отечество. Къ нимъ присоединился еще Камчадалъ Паранчинъ (увезенный съ женою будто бы за долгъ Хрущову) и 10 другихъ человѣкъ. Матросъ Андреяновъ, коего они думали склонить, выдалъ ихъ всѣхъ. Беніовскій хотѣлъ сначала казнить смертію начальниковъ заговора, но перемѣнилъ ее на жестокое наказаніе кошками, и 29 мая пустился далѣе, велѣвъ оставить Измайлова и Паранчина съ женою на томъ же необитаемомъ островѣ; Зябликовъ и Сафроновъ изъявили готовность слѣдовать за нимъ безпрекословно.