"Вообрази, Олинька! я познакомилась съ африканцемъ -- т. е. съ однимъ изъ нихъ; не съ хозяиномъ, а съ собакой. Я ужь замѣтила, что она неравнодушно.смотритъ на меня съ нѣкотораго времени. Раза два мнѣ, показалось, что она, какъ будто помахиваетъ хвостомъ, когда увидитъ маменьку или меня. Намедни, было ужь очень поздно, а моихъ африканцевъ не видать было на Піаццѣ. Около насъ сидѣло человѣкъ пять -- шесть иностранцевъ, которые болтали невыносимо скучно.-- Становилось очень поздно и я ужь начинала безпокоиться, когда явился наконецъ мой мохнатый, четвероногій пріятель, одинъ, запыхавшійся, озабоченный. "Ахъ! маменька, вскричала я по русски, что это значитъ? собака одна?" Водолазъ остановился, посмотрѣлъ на меня, и вдругъ подбѣжавъ ко мнѣ, положивъ свою огромную, косматую голову ко мнѣ на колѣни, подалъ мнѣ гигантскую, черную какъ смоль лапу. Это было такъ неожиданно и Стефи такъ глупо расхохотался, что я смутилась и не успѣла даже погладить моего пріятеля, какъ раздался громкій сердитый голосъ: "Неро! ici!" и Неро, покорно поджавши хвостъ, поползъ, скорѣе нежели побѣжалъ, къ ногамъ своего барина, который гораздо дальше обыкновеннаго отъ насъ сидѣлъ -- какъ я замѣтила только тогда. Его баринъ былъ что-то необыкновенно угрюмъ и сердитъ, а бѣдный Неро кажется глубоко чувствовалъ свою вину. Мой африканецъ долженъ быть ревнивъ, какъ Отелло,-- великая вина для собаки приласкаться къ кому нибудь другому, какъ къ нему. Теперь я, по крайней мѣрѣ, знаю, какъ зовутъ одного моего пріятеля, могу сказать единственнаго, ибо хозяинъ что-то очень враждебно на насъ сталъ смотрѣть и садиться какъ можно дальше отъ насъ, однако не сводитъ глазъ, не съ меня,-- не думай, чтобъ онъ любовался мною, какъ мое самолюбіе желало бъ,-- не сводить глазъ съ графа Стефи, который становится неотвязчивѣе и досаднѣе осенней мухи.
11 іюня.
"Не помню, Олинька, писала ли я къ тебѣ, что недалеко отъ насъ по Большому каналу домъ, въ которомъ, говорятъ, жила Десдемона; показываютъ ея окошко, оно полуготической, полумавританской архитектуры, лучше сказать, неопредѣленной, капризной, венеціанской, т. е., самой прелестной въ мірѣ. Я видѣла въ Неаполѣ довольно порядочную Десдемону, молодую, прекрасную собой кантатрису, съ свѣжимъ голосомъ; но она пѣла, какъ ученица, и не умѣла придать голосу той безумной страсти, которую должны мы искать въ Десдемонѣ. Вотъ еще поэтическое воспоминаніе Венеціи. Какъ хороша у Россини пѣснь въ нѣсколькихъ тактахъ гондольера, въ своемъ меланхолическомъ спокойствіи выраженія, передъ самымъ порывомъ бура, которая черезъ минуту послѣ, разбиваетъ окно Десдемоны, это самое окно, мимо котораго мы всякій день проѣзжаемъ. Я взяла перечитать "Отелло" въ Family Shakespeare, ибо полнаго изданія маменькина ценсура не пропускаетъ."
13 іюля.
"......Помнишь ли, Олинька, когда мы были очень бѣдны, и твоя маменька учила насъ обѣихъ музыкѣ, по старенькимъ нотамъ, какія находились въ Иркутскѣ? Одинъ, какой-то старый air varié для клавикордъ съ гитарой стоялъ подъ заглавіемъ: "Le noir n'est pas si diable". Мнѣ вдругъ вспомнился этотъ air varié, и ты вѣрно тоже вспомнишь его; онъ очень наивно дуренъ. Вчера, чтобъ избавиться отъ Стефи, который, просто кажется veut m'afficher, мы, вмѣсто Піаццы, отправились вечеромъ, пораньше, въ Армянскій монастырь. Стефи, кажется, отъ роду не бралъ книги въ руки, и ужь вѣрно рвалъ на клочки всѣ свои буквари, когда былъ ребенкомъ, ему до библіотеки и типографій нѣтъ никакого дѣла, и поэтому Армянскій монастырь есть вѣрное отъ него убѣжище. Вечеръ былъ дивно хорошъ, и было что-то, особенно пріятное въ воздухѣ. Это что-то тревожно-сладкое, неопредѣленно-волнующее, которое бываетъ отъ приближенія грозы, или сирокко, и которое, по моему, есть одно изъ наслажденій здѣшняго климата. Да, признаться, я очень наслаждалась мыслью, что не услышу приторныхъ рѣчей графа. Никого почти не было на лагунѣ; одна только гондола шибко скользила по морю, въ направленіи къ Лидо.
-- Ну, сегодня, сказала маменька, паши черные намъ не попадутся.
-- Было бъ трудно имъ догадаться, даже еслибъ они нарочно за нами гнались, отвѣчала я:-- но такъ какъ кажется хозяинъ приставленъ караульщикомъ при графѣ Стефи, то, вѣроятно, и Неро пролежитъ на Піаццѣ весь вечеръ. Я, однако, помнила, что именно на морскомъ берегу у Армянскаго монастыря мы въ первый разъ видѣлись, и какъ-то увѣрена была, что увижу ихъ опять; но сама не знаю, почему не сказала маменькѣ. Впрочемъ, маменька не любитъ, чтобъ я вѣрила предчувствіямъ. Съ тѣхъ поръ, какъ мы въ Италіи, она что то все боится моего воображенія. Такихъ опасеній никогда не бывала у нея въ Иркутскѣ. Мы побывали въ библіотекѣ, маменька купила нѣсколько томиковъ миловидныхъ изданій здѣшней типографіи, и мы отправились бродить по острову; глядь! рыбацкая лодка, мнѣ знакомая, тутъ какъ тутъ. Вотъ маменька не вѣритъ предчувствіямъ! Я торжествовала!... но про себя, молча; и мы погуляли еще. Мнѣ было такъ весело, такъ легко! хотѣлось смѣяться, какъ бывало, помнишь, когда мы съ тобою и съ Сашей, напроказимъ, а старшія-то ничего не знаютъ, и намъ ужасно хочется самимъ разсказать все. Мнѣ не въ чемъ было сознаваться, кромѣ моего предчувствія, но мнѣ что-то забавно казалось, что маменька не подозрѣвала, что наши африканцы ужь тутъ. Далеко по острову бродили мы, и солнце уже почти закатилось, когда мы пошли къ нашей гондолѣ. Шлюбка тихо качалась бокъ объ бокъ съ ней, какъ при первой нашей встрѣчѣ. Подходя къ берегу, я увидѣла и милаго моего друга водолаза, который лежалъ, растянувъ переднія лапы на веревку, которая придерживала шлюбку, и положивъ морду между лапами, съ видомъ весьма недовольнымъ служителя, который долго ждетъ и думаетъ:
Voglio far da genliluomo
E non voglio più servir!
-- Неро! вотъ Неро! сказала я маменькѣ, нарочно довольна громко, чтобъ собака услышала свое имя. И въ самомъ дѣлѣ, она вскочила, и подбѣжала ко мнѣ, виляя хвостомъ и прямо сунула мнѣ свою морду въ руку; я держала зонтикъ въ этой рукѣ и уронила его; опять раздался голосъ "Неро, сюда", но не такой сердитый, и въ тоже время хозяинъ Неро, который видно гулялъ, также подошелъ и, снявъ свою сѣрую шляпу, поклонился намъ и сказалъ мнѣ: