И вотъ ея предчувствіе сбылось! Чрезъ двадцать одинъ годъ послѣ его рожденія, онъ ей вторично дарованъ Богомъ! Она стоитъ подлѣ койки, на которой онъ спитъ; его смуглое, загорѣлое лицо немного похудѣло, но не видно блѣдности на немъ; черныя брови и черные усы придаютъ ему видъ тридцати-лѣтняго мужчины, но какое безмятежное, дѣтское спокойствіе въ закрытыхъ вѣкахъ и на высокомъ лбу, подъ коротко выстриженными волосами! Ей казалось, что онъ спитъ своимъ первымъ, дѣтскимъ сномъ, ничѣмъ не возмущаемымъ. И точно, она нашла его живымъ и, по всѣмъ признакамъ медицины, здоровымъ, но память онъ совсѣмъ потерялъ, другія всѣ способности, казалось, исчезли. Онъ никого не узнавалъ, кромѣ своего водолаза, никакого слова не могъ вспомнить, смотрѣлъ съ какимъ-то ребяческимъ удивленіемъ около себя, а при всякомъ шумѣ съ нимъ дѣлались нервическіе припадки; онъ не сошелъ съ ума, онъ впалъ во второе дѣтство! Вотъ въ какомъ состояніи она нашла его, и все-гаки въ своей крѣпкой вѣрѣ, свыше ниспосланной ей конечно, она не отчаивалась, не теряла ни духа, ни силъ. Съ конвоемъ раненыхъ воротилась она въ Перекопъ, и тамъ, взявъ сына на свое попеченіе, остановилась, чтобъ посовѣтоваться съ докторами, и рѣшить, что предпринять. Юрій, тихій, беззаботный, не обращалъ на нее вниманія, не говорилъ ни слова, и, по цѣлымъ часамъ, молчаливо игралъ съ Неро, который, казалось, понималъ его положеніе и былъ съ нимъ осторожно нѣженъ и снисходительно терпѣливь, какъ бываютъ большія собаки съ ребенкомъ. Такъ прошло двое сутокъ, доктора качали головой я говорили, что не знаютъ никакихъ средствъ леченія; онъ можетъ самъ собою оправиться, онъ можетъ и остаться на цѣлую жизнь, какъ теперь, безъ памяти, безъ сознанія, безъ языка; они совѣтовали увезти его куда нибудь, по крайней мѣрѣ, отъ тифа, который свирѣпствовалъ въ городѣ, но она не успѣла; въ то самое утро, какъ, благодаря усиліямъ О***, она достала лошадей для отъѣзда, Юрій занемогъ и слегъ въ постелю. Одинъ нервный припадокъ слѣдовалъ за другимъ почти безъ остановки, къ вечеру открылся сильнѣйшій, злокачественный тифъ. Въ ночи жаръ усилился, начался ужасный бредъ, и языкъ его развязался, но бурныя, горестныя мысли его мѣшались и бродили все около бастіоновъ и бухты, и, съ замирающимъ сердцемъ, мать слушала его безсвязный разговоръ съ убитыми товарищами и адмиралами. Иногда онъ молчалъ, какъ будто слушая отвѣтъ, какъ будто ожидая приказаній отъ давно усопшихъ командировъ. "Павелъ Степанычъ, скорѣе льду! у васъ всегда есть ледъ, онъ тяжело раненъ,-- льду!-- Къ 4-му бастіону? Сейчасъ, сейчасъ.-- Ну, ребята, пали! Что тамъ? что тамъ странное на Малаховомъ?-- Кто?-- Убитъ,-- а? Ктожь ведетъ резервъ -- Воейковъ? Зачѣмъ Воейковъ; его солдаты не знаютъ.-- Вотъ князь ѣдетъ.-- Какъ?-- ворвались!-- Не можетъ быть.-- Льду! льду! Къ Павлу Степанычу за льдомъ!" кричалъ онъ неистовымъ голосомъ, хватая себя за голову.
Всю ночь, весь день и еще такую же ночь провела она у его изголовья, прикладывая безпрестанно ледъ къ распаленной головѣ. О*** и докторъ, которые забѣгали къ ней когда могли, удивлялись спокойному присутствію ея духа. Это спокойствіе передъ грозящимъ невыносимымъ горемъ мы видимъ и въ природѣ, когда вся она безмолвно и неподвижно ожидаетъ грозы. На третью ночь, къ бреду прибавились конвульсіи и обморокъ такой, что на одну минуту сомнѣніе овладѣло усталой душой. На одну только минуту, ей показалось, что онъ кончается, что онъ скончался. Она поспѣшно встала, перекрестилась, положила земной поклонъ въ покаяніе за грѣхъ сомнѣнія, и, крѣпко стиснувъ руки, сѣла опять, не сводя глазъ съ помертвѣлаго, ей милаго лица. Это былъ кризисъ благотворный -- изъ обморока, онъ, не пробуждаясь, перешелъ въ тяжелый, но спокойный сонъ. Онъ спалъ около сутокъ, и когда открылъ глаза, наконецъ она узнала его прежній, живой и добродушный взглядъ. Въ нѣмомъ восторгѣ она нагнулась надъ его лицемъ; онъ пристально посмотрѣлъ на нея, вскричалъ "Мама!" и рыдая, обѣими руками обхватилъ ея шею. Это была дѣтская ласка и дѣтское слово, но послѣднее. Всѣ умственныя способности съ той минуты воротились; онъ сталъ самимъ собой опять; но вмѣстѣ воротились и душевное страданіе и слабость такая, что съ трудомъ можно было его перевезти за полторы версты на мызу О***.-- "Вы были правы, сказалъ хозяинъ съ улыбкой и слезами на глазахъ.-- Вы были правы, когда, не слушаясь моего благоразумія, вы тихонько отъ насъ ушли; нашъ глупый разумъ ошибался, а умное сердце матери провидѣло правду. Спасибо, что вспомнили мое приглашеніе привезти вашего сынка къ намъ полечиться."
И какъ же усердно и любезно лечили его тамъ!
Какъ благотворно дѣйствовали на него и свѣжій воздухъ, и глубокая тишина, и запахъ поздней резеды, и видъ желтѣющихъ, но еще богатоубранныхъ деревьевъ, и чириканіе воробьевъ. По цѣлымъ часамъ сидѣлъ онъ, молча, у открытаго окна, держа въ рукѣ руку матери, и послѣ одиннадцати-мѣсячнаго ежеминутнаго страданія, горя, утомленія, послѣ нестерпимой трескотни и шуму, мыза О*** казалась ему раемъ земнымъ. По вечерамъ, когда становилось слишкомъ прохладно для него у открытаго окна, мать усаживала его въ темномъ уютномъ уголкѣ гостиной, и его ослабѣвшіе нервы благотворно потрясались отъ звуковъ прелестнаго голоса молодой невѣстки хозяина. Тихая, успокоительная музыка Италіи, и тихій, осторожный разговоръ, гдѣ старались только о давно прошедшемъ вести рѣчь, развлекали больнаго. О*** съ свойственнымъ ему, немного насмѣшливымъ простодушіемъ, разсказывалъ весь ходъ своихъ агрономическихъ опытовъ въ Крыму. Молодая чета новобрачныхъ говорила про ребяческій романъ своей любви и сватовства; пріѣхалъ погостить и другой больной, на котораго сейчасъ же наложили общее запрещеніе говорить о современныхъ дѣлахъ, и заставили его разнообразить разговоръ разсказами о своихъ дальнихъ странствіяхъ по морямъ и по сушѣ. Оригинальнаго ума, съ рѣдкими познаніями, онъ, подъ холодною наружностью, и часто ворчливымъ тономъ, скрывалъ горячее, нѣжное сердце и тонкую воспріимчивость, такъ рѣдко встрѣчаемую у мужчинъ, которая даетъ способность цѣнить и понимать чувства и положеніе другихъ, и принимать въ нихъ дѣятельное участіе; на него можно было иногда подосадовать, но нельзя было его не любить. Съ Венелевой такой человѣкъ не могъ не сочувствовать.
-- Послушайте, сказалъ онъ какъ-то Юрію.-- Вы покуда на войну не годитесь, а матушкѣ вашей послѣ всего, черезъ что она прошла, нуженъ не нашъ климатъ. Повезите ее въ Мадеру, а когда кончится война, такъ еще лучше, поѣзжайте съ ней въ Каиръ. Путешествіе морское и ей, и вамъ здорово, а тамъ климатъ прекрасный, мѣста не пошлыя еще покуда, да и подальше отъ всего, что въ нашей Европѣ дѣлается!
Бываетъ, что одно слово, брошенное въ небрежномъ разговорѣ, отзывается вдругъ черезъ мѣсяцы и годы, въ какую нибудь рѣшительную минуту. Эта мысль заняла воображеніе Юрія, и хотя тогда еще не было ни малѣйшей вѣроятности скораго мира, онъ сталъ съ матерью дѣлать планы на будущее путешествіе въ Египетъ; такъ шло время и силы молодыя скоро укрѣпились, и счастливая мать отправилась, еще въ раннюю осень, съ выздоравливающимъ Юріемъ на родину его.
Только дорогой рѣшилась она сказать ему о тяжкой потерѣ, о которой, до тѣхъ поръ, не смѣла ему говорить. Юрій съ благоговѣніемъ и горячей привязанностью любилъ отца. Тоска овладѣла имъ въ деревнѣ, гдѣ выросъ онъ, подъ его бдительнымъ и умнымъ надзоромъ; на всякомъ шагу встрѣчалъ онъ воспоминаніе о немъ. Страстный морякъ, отецъ его оставилъ службу уже въ весьма не молодыхъ лѣтахъ, чтобы жениться на шестнадцати-лѣтней сиротѣ, дочери стараго друга, которая непритворно къ нему привязалась, и которую онъ полюбилъ даже болѣе моря. Для нея онъ поселился въ Бессарабіи, на самомъ Прутѣ, гдѣ она отъ отца наслѣдовала землею куда онъ успѣлъ заманить русскихъ вольныхъ крестьянъ. Старикъ Венелевъ былъ человѣкъ необыкновеннаго ума, сильнаго характера и неутомимой дѣятельности; онъ скоро сдѣлался замѣчательнымъ агрономомъ и ничтожное имѣньице жены превратилось въ одно изъ самыхъ богатыхъ поиѣстьевъ на югѣ. Юрія, единственнаго своего ребенка, онъ любилъ тѣмъ страстнымъ чувствомъ родительской любви, которое встрѣчается особенно у немолодыхъ отцевъ. Ребенокъ былъ съ нимъ неразлученъ отъ колыбели, и не могъ имѣть лучшаго пестуна. Мать дышала лишь имъ. Мальчикъ рано оказалъ хорошія способности и наслѣдственное влеченіе къ морской службѣ. Маленькія лодки, которыя отецъ для него самъ работалъ, были первыя его игрушки, а главное наслажденіе, величайшая награда, состояла въ томъ, чтобы съ отцемъ плыть на Прутѣ въ шлюбкѣ съ парусомъ, который малютка ловилъ ручонками и хотѣлъ направлять, когда онъ едва еще могъ держать свою маленькую ложку за обѣдомъ. Когда мальчикъ сталъ подростать, эти прогулки по Пруту, въ каникулы, начали простираться до Дуная, а потомъ отецъ возилъ его по Дунаю и къ морю. Ученый, добродушный нѣмецъ, и старая француженка, которые жили въ домѣ, давали уроки Юрію; но всѣхъ больше занимался имъ самъ отецъ. Мать учила его музыкѣ. Въ такомъ кружкѣ въ деревенскомъ уединеніи среди уроковъ, длинныхъ прогулокъ по горамъ, и въ далекомъ плаваніи по Пруту и Дунаю, Юрій крѣпнулъ тѣломъ и умомъ, не видя другаго чувства, какъ семейную любовь и нѣжную дружбу къ воспитателямъ, да страстную охоту къ морской службѣ, и неподдѣльный восторгъ отъ красоты природы. Такимъ неиспорченнымъ, неизбалованнымъ, въ пятнадцать лѣтъ отвезъ его отецъ къ адмиралу Лазареву, уже страдавшему предсмертной болѣзнью, но который успѣлъ еще принять его въ службу. Въ слѣдующемъ году, Юрій выпросился у новаго начальства въ путешествіе вокругъ свѣта; онъ заѣзжалъ въ деревню проститься съ родными и, взявъ съ собою въ память родительскаго дома щенка водолаза, разстался на три года съ семьей. По возвращеніи онъ тотчасъ поступилъ уже офицеромъ на пароходъ "Владиміръ" и какъ мы видѣли, не покидалъ его до конца. Молодой морякъ зналъ жизнь лишь въ своей опустѣлой деревнѣ, на морѣ или въ осажденномъ городѣ. Его бывшій гувернеръ уѣхалъ въ Германію. Добрая старушка француженка умерла. Отца онъ уже не засталъ, а мать видимо слабѣла и сильно кашляла.
Извѣстія изъ Крыма и изъ Петербурга были унылыя; тоска Юрія росла съ каждымъ днемъ, и когда пришла вѣсть о заключеніи мира, ему вспомнился совѣтъ путешественника на мызѣ О***. Онъ сѣлъ на низенькія кресла подлѣ кушетки, гдѣ отдыхала мать, и сталъ пристально на нее глядѣть.
-- Матушка, сказалъ онъ:-- П*** правъ: нашъ климатъ вамъ негодится. Поѣдемте въ Каиръ.
-- Для меня, дитя мое, отвѣчала она, грустно улыбаясь и лаская его:-- никакой климатъ ужь не годится.