Это вызвало во мнѣ желаніе предложить ей... освободиться отъ меня окончательно... Почему?... Не знаю... Можетъ быть, жалость разобрала. Во всякомъ случаѣ, что-то нелѣпое, ни съ чѣмъ несообразное...
-- Давно вы не были,-- сказала Мари, видя, что я молчу.
И въ этихъ словахъ не было никакой язвы, а какъ будто что-то и задушевное, для свѣжаго человѣка.
Мнѣ оно показалось чѣмъ-то вымученнымъ. За нее стало противно: вѣдь, она должна притворяться, строить фразы, когда она, еслибъ набралась смѣлости, могла приказать горничной: послать за старшимъ дворникомъ и "спустить" меня съ парадной лѣстницы.
-- Вотъ что, Марья Арсеньевна,-- вдругъ началъ я и сталъ говорить тономъ адвоката, предлагающаго сдѣлку.-- Вы меня давно не видали -- это такъ. Я былъ у васъ въ первыхъ числахъ сентября, а теперь февраль, въ исходѣ,-- около полугода. Но мнѣ не хочется безпокоить васъ моими появленіями... такъ сказать, періодическими... То, что вы мнѣ полтора года тому назадъ предлагали, я, пожалуй, готовъ на это пойти...
-- Что же это?-- почти съ испугомъ спросила Мари.
-- Меня удивляетъ вашъ вопросъ... Освободиться отъ меня -- разъ навсегда.
-- Освободиться?...
Это слово замерло у нея на губахъ. Ни малѣйшей радости неслышно было. "Быть можетъ, отъ неожиданности",-- подумалъ я тотчасъ же. Да и для меня самого такое предложеніе было совершенно неожиданнымъ. Когда я шелъ на Захарьевскую, я былъ за тысячу верстъ отъ развода съ Мари. Даже предлагай она мнѣ его заново и за большой кушъ, я бы не согласился. Но она только разъ мнѣ закинула объ "отступномъ". Тогда она, вѣроятно, надѣялась побудить и его къ разводу. Онъ, однако, на это не пошелъ и отступнаго мнѣ уже съ тѣхъ поръ не предлагали.
Все это у меня перебывало въ головѣ, пока она собиралась дальше говорить послѣ своего восклицанія.