-- Quel homme!-- судорожно, кривя ротъ, вскричала Мари.-- Quel cynisme crapuleux! {Каковъ! Что за грязный цинизмъ!}. Онъ списокъ велъ своимъ... своимъ...
-- Побѣдамъ,-- подсказалъ я.
-- Какимъ побѣдамъ! Ха, ха, ха!... Да это, должно быть... des filles de la pire espèce! Онъ жаденъ! Онъ не способенъ израсходоваться на хорошую кокотку... Des drôlesses!... Или какія-нибудь гувернантки... бонны... que sais je!
И она указала указательнымъ пальцемъ въ развернутую записную книжку.
-- Все это,-- вы, вѣдь, видите числа,-- все это въ прошлую зиму, когда онъ видался со мной каждый день... и строилъ фразы... напускалъ на себя страсть!
-- Какъ же вы добыли?
-- Забылъ у меня... давно... Мнѣ Саша принесла разъ,-- нашла здѣсь, въ гостинной или въ передней,-- не помню.
Мое шпіонство, подкупъ сосѣда были ни къ чему. Но я этимъ не огорчился. Возбужденность Мари, ея ѣдкія страданія, ея тонъ, ея откровенныя рѣчи,-- вотъ что наполняло меня тогда. Я, все-таки, былъ ея настоящій, единственный другъ; ей легко со мною; она выдаетъ мнѣ моего врага,-- того человѣка, которому когда-то удалось раздавить меня, какъ гадину, даже послѣ того, какъ я могъ по суду опорочить его за преступное сожительство съ моею женой.
У Мари явилось неудержимое желаніе вернуться къ этому прошедшему, не за тѣмъ, чтобъ оскорблять меня, напоминать мнѣ самый постыдный періодъ моего супружества, а чтобы самое себя клеймить, издѣваться надъ собой и своимъ увлеченіемъ... Она еще разъ спросила меня и такъ рѣзко, насмѣшливо, почти цинически:
-- Такъ у нихъ номеръ въ томъ же отелѣ?