Обѣ они воззрились одна на другую. Но Мари не могла почти говорить и сильно оперлась на мою руку. Она была близка къ припадку.
-- Иди же!-- бросила и она маскѣ.
Та, какъ ни въ чемъ не бывало, сдѣлала мнѣ кивокъ головой и, отходя, выговорила:
-- Вы, должно быть, съ ней изъ одной шайки...
Мы все стояли.
-- Мнѣ нехорошо,-- шепнула Мари,-- проводите меня... Я ѣду... скорѣй, скорѣй...
Я довелъ ее до гардеробной. Отпустить ее одну я не могъ. Мари позволила мнѣ проводить ее до ея квартиры, въ каретѣ.
Какъ только мы очутились въ ней, Мари, вмѣсто рыданій, которыхъ я ждалъ, вся выпрямилась и гнѣвно сказала мнѣ:
-- Что это сказала та... толстая? Почему мы съ вами изъ одной шайки? Стало быть, вы ей болтали что-нибудь? Господи! этого еще не доставало!
Я не хотѣлъ лгать, передалъ ей, какъ я ее интриговалъ. Когда я началъ говорить, то мнѣ самому мое поведеніе представилось нелѣпымъ, пошлымъ. Мари не дала мнѣ даже кончить. Она обрушилась на меня, начала винить меня въ желаніи вмѣшаться въ ея счеты съ Карчинскимъ, съ полною гадливостью выставляла всю дрянность моихъ поступковъ.