-- Какую роль вы во всемъ этомъ играете?-- спрашивала она.-- Зачѣмъ вы вмѣшиваетесь? Кого и что вы спасаете? Меня, что ли?... Такъ я не нуждаюсь въ этомъ... Оставьте меня... Отъ васъ идетъ все несчастіе моей жизни! Вы -- гадкій, презрѣнный!...
Ничего я не отвѣтилъ ей, такъ-таки ни одного слова. Я сидѣлъ, прижавшись въ уголъ; дрожь пробѣгала по моей спинѣ; я смотрѣлъ сквозь запотѣлое стекло на мельканіе газовыхъ рожковъ и безсмысленно считалъ ихъ.
Что могъ я ей говорить? Она была внѣ себя. Я понималъ, съ чѣмъ она возвращалась... Она сдѣлала ему сцену, сразу вылила все свое презрѣніе и негодованіе. А онъ ловко выдержалъ это, не оправдывался, молчалъ и перетерпѣлъ... Но въ ней страсть еще кипѣла. Не презирать его она не можетъ, но ее всего больше возмущала его "подлость", какъ любовника, а не какъ человѣка.
Еслибъ я, желая уронить его окончательно, въ ея глазахъ, напомнилъ ей еще разъ, что этотъ грязный сатиръ назначилъ свиданіе плохенькой дѣвчонкѣ, она была бы рада такому напоминанію... Стало быть, и новую свою жертву онъ также мѣняетъ на первую попавшуюся маскарадную проститутку!...
Да, я все понялъ, молчалъ и даже замеръ на мѣстѣ, когда карета подъѣзжала къ ея дому.
Я первый выскочилъ -- позвонить и ждалъ. Мари еле дала себя высадить изъ кареты, не пожала мнѣ руки, не сказала ничего, кромѣ самаго холоднаго:
-- Прощайте!...
И потомъ съ нескрываемою гадливостью обернулась въ сторону кучера и сказала:
-- Отвезите этого барина куда онъ скажетъ.
И я сѣлъ. Я не могъ отказаться. Мнѣ особенно горькое наслажденіе доставило проѣхать еще немного въ той самой каретѣ, гдѣ я сейчасъ былъ вмѣстѣ съ нею. Она оставила послѣ себя запахъ своихъ духовъ, столько лѣтъ мнѣ извѣстный. Я чуть не заплакалъ. Что за бѣда, что въ этой же каретѣ за пять минутъ до того она такъ уничтожала меня; что за бѣда, что она ни единаго мгновенія не подумала о томъ: какое же во мнѣ-то говорило чувство, почему я "вмѣшиваюсь" въ ея исторію, изъ какихъ побужденій?