Она нарочно, сказала это шутливо, съ церемонною интонаціей.
И протянула мнѣ руку. Я поцѣловалъ и проводилъ ее до корридора. Моя рука дрожала, мнѣ неудержимо хотѣлось схватить ее, вылить все, что мнѣ распирало грудь. Я боялся разрыдаться.
Только когда я вернулся въ комнату и сталъ неподвижно посрединѣ ея, внутри меня кто-то выговорилъ:
"Она погибла!"
VIII.
Солнечный осенній день вызвалъ всѣхъ на Невскій. Я шелъ съ Васильевскаго острова въ концѣ четвертаго часа. Занятія свои покончилъ я раньше обыкновеннаго. На перекресткѣ Большой Морской, около магазина Корпуса, я былъ задержанъ движеніемъ экипажей, стоялъ и глядѣлъ равнодушно и немножко нетерпѣливо на проѣзжавшихъ въ коляскахъ и пролеткахъ.
Что-то точно толкнуло меня. Я быстро оглянулся влѣво и по направленію къ Невскому. Передо мной мелькнула высочайшая яркая шляпа съ цѣлымъ стогомъ цвѣтовъ и перьевъ.
Неужели это Мари?
Она сидѣла одна, выпрямившись въ углу откиднаго, низкаго фаэтона на каучукахъ, лошади въ шорахъ, буланой масти, кучеръ и грумъ въ гороховыхъ ливреяхъ.
Мари здѣсь, въ Петербургѣ! И въ такомъ видѣ!... Она сидѣла въ позѣ тѣхъ женщинъ, что ѣздятъ по Невскому и Мордой отъ трехъ до пяти. На ней была плюшевая, роскошная накидка; на груди букетъ живыхъ цвѣтовъ, въ ногахъ породистая моська. Смотрѣла она не въ мою сторону; сквозь короткую красноватую вуалетку я разглядѣлъ ея гримировку: она набѣлена и подводитъ глаза, какъ француженка, ея шиньонъ и волосы на лбу -- не ея цвѣта, а шеколадно-рыжіе.