Вотъ я у ней въ гостиной. Я вѣрно разсчиталъ. У подъѣзда стоялъ ея фаэтонъ съ булаными и кучеръ держалъ уже бичъ наготовѣ. Швейцаръ, на мой вопросъ: въ какомъ номерѣ живетъ "Марья Арсеньевна", крикнулъ мнѣ:
-- Онѣ кататься собираются!!
Но я взбѣжалъ въ бель этажъ по лѣстницѣ, уставленной растеніями, и позвонилъ увѣренно.
Груму, уже совсѣмъ готовому къ выѣзду, въ гороховой ливреѣ, я сказалъ внушительно, почти строго:
-- Я долженъ видѣть Марью Арсеньевну.
Одѣтъ я уже не такъ, какъ въ прошломъ году. У меня хорошее осеннее пальто, шляпа такъ и блеститъ и двубортный сюртукъ совершенно безукоризненный.
Я даже не отдалъ своей карточки, а прямо вошелъ въ гостиную, прежде чѣмъ грумъ успѣлъ сказать мнѣ: "извольте подождать". Онъ прошелъ по корридору изъ передней.
Отдѣлка салона ударила меня въ голову. Такая роскошь не могла быть спроста. У Мари не было родственниковъ, отъ которыхъ она могла бы получить наслѣдство прямо. Отецъ ея умеръ, мать жива и ея доля, послѣ ея смерти, пойдетъ нѣсколькимъ сыновьямъ и дочерямъ.
Роскошь салона -- особенная, дерзкая роскошь, съ оттѣнкомъ, давно мнѣ знакомымъ. Всѣ эти японскія вещи, кушетка, фарфоровыя фигурки, двѣ-три картины съ легкими, игривыми сюжетами, матеріи, разбросанныя по мебели, отзывались парижскимъ полусвѣтомъ. То же самое можно найти у любой свѣтской женщины; но было нѣчто даже въ самомъ воздухѣ гостиной, непередаваемое словами, и такое зловѣщее, неизбѣжное... Меня охватилъ внезапный гнѣвъ на всю эту роскошь отдѣлки. Я стиснулъ кулаки. Попадись мнѣ подъ руку любая изъ этихъ дорогихъ севрскихъ статуэтокъ, я бы швырнулъ ее на подъ. Самый цвѣтъ стѣнъ и мебели, золотистый, матовый штофъ, возбуждалъ волнѣ нестерпимое раздраженіе.
Но Мари не заставила меня ждать. Она во мнѣ почти выбѣжала уже въ шляпкѣ,-- не въ той, что я видѣлъ два дня передъ тѣмъ, а еще выше и пестрѣе,-- въ туалетѣ для прогулки. На ходу она натягивала длиннѣйшую перчатку.